FACE: face-off

                    

***

             

[Jimin — Face-off]

                    Цветные шатры, яркие шары, разукрашенные лица людей и длинные полотна штанов бесконечных ног на ходулях. Рики теряется среди этих красок, шума и гула. Среди музыки и цветных вспышек вокруг. Он дёргает коричневые полы пиджака, застёгивая его на пару пуговиц, чтобы случайный прохожий не смог вытащить деньги из внутреннего кармана, и движется вперёд. Как и во все дни прошедшей недели — он снова рвётся к самому главному красно-белому шатры с высокой пикой на макушке. Там сегодня, в то же время, что и всегда, единственное представление, которое его интересует. Шебутные дети пробегают мимо, задевают его, и Рики шатается из стороны в сторону. Не то от выпитого ещё вчера, не то от слабости, что окутывает тело из-за предстоящей встречи. Он выуживает из внешнего кармана измятый билетик и суёт его женщине-контролёру с суровым лицом, что отодвигает для него полог шатра, запуская внутрь. Там аншлаг. Как и всегда. Там звучит эта гипнотизирующая музыка, как и все семь дней до этого, и Рики, змеёй, ползёт вперед, пробираясь сквозь забитые людьми места к своему. В первом ряду. На арене уже стоит красное колесо с поручнями, а внутри Рики всё замирает. Он облизывает пересохшие губы и задерживает дыхание в предвкушении. Свет в зале потухает, концентрируясь ярким лучом прожектора на одиноко стоящем круге. Слышится перезвон жемчужных бусин, гулкий стук каблуков, затихающий, едва только чужие туфли ступают на мягкое покрытие арены. И вот в свет выходит он. Тот, ради которого Рики готов тратить все свои кровнозаработанные и сэкономленные на еде деньги. Его кожа в голубоватом свете кажется фарфоровой и ненастоящей. Каштановые волосы снова уложены едва заметными волнами, опадая на глаза. А глаза… Рики вздрагивает, когда ярко-голубые кристаллы впиваются в него, а накрашенные алым губы кривятся в ухмылке. Никто не приходит на выступление ради метателя ножей. Спроси у людей, как он выглядел, и никто его не опишет. Все глаза всегда прикованы к ассистенту. В необычном костюме, сотканом из тысяч жемчужин, с глазами, цвета ясного неба, кукольной кожей и ухмылкой, острее лезвий. Его тонкие запястья надёжно крепятся к кругу, как и узкие лодыжки, прямо над застёжкой туфель. А губы так и не отпускают усмешку. Рики никогда не был в цирке. Выросший в детском доме, а после сразу попавший на работу в ткацкое производство, он и не думал никогда о том, чтобы проводить так время. Но вот в их маленький городок приехал цирк, а с афиши на него завораживающе смотрела голубизна необычных глаз. Он потерял покой, сон, аппетит. Брал смены в выходные, хватался за любую работу и научился чинить станки, лишь бы хотя бы одним глазком взглянуть на это чудо природы. Удостовериться: реален ли? Реален оказался настолько, что дух захватывало. Особенно, когда смотрел из-под опущенных ресниц, едва только острое лезвие вонзалось в круг рядом с его кукольным личиком. И неясно, что было опаснее в этом номере: сами ножи или ассистент, обводящий зрителей холодным и пронзительным взглядом? Круг раскручивается. Голубой сливается с алым. И Рики теряется в этом гипнотизирующем движении и оттенках. Рот раскрывает, тянется вперёд и едва ли на четвереньки не встаёт, чтобы подползти. Вот уже восьмой день — он не может насмотреться. Первый кинжал летит в движении. И это безумно страшно. Кто-то в зале взвизгивает и закрывает ладонями глаза. Кто-то охает и замирает на месте. И только Рики знает — первый всегда летит рядом с бедром, вонзаясь в красное полотно круга. Оглушительные хлопки остаются где-то на фоне, потому что Рики кажется, что он слышит тихое, ничуть не тронутое страхом, сердцебиение. Мерное дыхание сквозь ухмыляющиеся и приоткрытые немного губы. Стук каждого кинжала, что разрезает круг остриём. Возле предплечья, возле другого бедра, между ног, над головой. Колесо замирает. Весь зал тоже. Ассистент насмешливо смотрит своему метателю в глаза, чуть склоняя голову к плечу игриво. Последний кинжал с глухим стуком, просвистывая в воздухе, впивается в круг в нескольких миллиметрах от нежной щеки, усыпанной веснушками. Аплодисменты становятся громче, жизнь и звуки возвращаются к Рики, когда он смаргивает пелену и отклоняется на стульчике. Представление закончено. Что-то внутри него, спустя эти восемь дней, требует продолжения. И, впервые за эти дни, Рики не идёт напиваться дешёвым элем в бар в конце улицы, где всегда сброд бродяг и рабочих, просаживающих последние копейки. Он поправляет на себе старенький коричневый пиджак и движется в сторону яркой вывески бара, в котором после выступлений оседают все циркачи, желая снять стресс и усталость. Развлечься с местными или просто отдохнуть от тяжёлого дня. Он сглатывает нервно. Знает, что его денег едва ли хватит на бокал воды в этом месте, но проходит внутрь. В блёклых и уставших лицах с трудом распознаёт дрессировщика тигра, пару акробатов, жарко спорящих за столиком в углу. Он садится поближе к выходу, чтобы сбежать сразу, как только станет страшно, и ждёт. Пышногрудая официантка в цветастом платье порхает от одного столика к другому, наконец, замирая возле него.       — Что желаете?       — Пока воды, — сухим горлом произносит он. — Я жду кое-кого.       — Принесу вам хлебную корзину тоже, — подмигивает она. И Рики невольно поправляет непослушными пальцами чёрные прядки со лба. Может, он даже сможет поужинать здесь бесплатно, чего вовсе не ожидал. И, может, стоило заглядывать сюда и раньше. Он осматривает испуганным и заинтересованным взглядом посетителей. Видит даму, рядом с которой сидел на первом выступлении, она любезно воркует с жонглёром огненных булав. Рики фырчит, ей легко это сделать, учитывая множество перстней с натуральными камнями, украшающих её кривоватые пальцы. Он снова горбит плечи и старается потеряться. Надеется, что ассистент метателя придёт сюда тоже, как и все. Не может не прийти, как ему кажется. Он из тех, кто не пропускает такие посиделки. Рики нервно мнёт хлеб в пальцах, нехотя отправляя скомканные шарики в рот. Ожидание затягивается на добрых полчаса, пребывют всё новые артисты, душный воздух улицы хлопает его по спине. Но вот, с громким смехом, кроме воздуха в бар врывается яркий аромат цветов. Рики несдержанно дёргает головой через плечо и застывает на месте, сглатывая ком в суженное нервно горло. Голубые глаза насмешливо мажут по нему, пока парнишка, подталкиваемый в спину каким-то мужчиной, проходит мимо. Рики не сразу узнаёт в усатом коротышке метателя. Звуки и краски вокруг снова меркнут, концентрируясь на ярких глазах и всё ещё накрашенной ухмылке. Все до единого, кто здесь, давно стёрли свой грим, переоделись в удобную одежду, и только эти двое всё ещё в костюмах и при косметике. Рики не против. Ему нравится разглядывать неровно наложенные веснушки на нежной коже, алые губы с острыми уголками и густую подводку вокруг голубых глаз. Это всё, что ему в общем-то доступно сейчас. Всегда. он закашливается очередным куском хлеба и, проходящая мимо официантка, любезно похлопывает его по хребту, не переставая лукаво улыбаться. Знала бы, бедная, что Рики пришёл сюда ради ассистента метателя, стала бы она так зазывно улыбаться ему? Его ладони потеют, а в ушах застревает звонкий смех. Подсевшие к акробатам, эти двое о чём-то снова громко говорили, шутили. Обсуждали, вероятно, прошедшее выступление и оставшиеся два дня в городе. В тонких бледных пальцах изящно замирает ножка бокала с прозрачным алкогольным напитком. Рики жадно следит за тем, как хрупкого стекла касаются алые губы. Виновато опускает взгляд на столешницу, едва только искрящиеся голубым глаза ловят его с поличным. Ему нужно уйти, пока не попросили что-то купить или освободить столик. Он посмотрел достаточно, насладился запретным и недоступным. Он может сделать это и завтра тоже, сразу после выступления. Насытиться на какое-то время этим временем вне шатра, чтобы потом остаток жизни скучать по переливам смеха и томному взгляду. Он сжимает до боли свои колени под тёмными брюками и вздыхает поглубже, собираясь с силами. Его дополнительное, неоплаченное представление, окончено. Занавес. Со скрипом ножек по деревянным половицам, он поднимается, надеясь раствориться в шуме и толпе всё больше пребывающего народа, но его руку вдруг ловят чуть выше локтя, и он дёргается, резко оборачиваясь от испуга.       — Уже уходите? — сладко тянет официантка. Рики тяжко вздыхает, кивая. — Приходите ещё. Мы будем работать до отъезда цирка. Он неловко ей улыбается, выворачивая руку. И так некстати поднимает взгляд за её плечо. Где на него опасно суженно и заинтересованно смотрят голубые глаза, прожигая дыру в самой груди.       — Спасибо, — мямлит он девушке, притягивая к себе руку. — Обязательно приду. Только не к ней. А к тому, кто до последнего провожает его в спину острым, как лезвие, взглядом.              

***

                    Его денег хватит ровно на стакан медового эля в этом баре, он посчитал. Благодаря обедам в цеху, он не сдохнет с голода, а там уже и аванс можно будет взять на следующей неделе… Рики выпутывается из своих мыслей, как только колокольчик над дверью бара звенит, впуская в помещение неузнаваемых без грима клоунов, что сразу идут к барной стойке, шлёпая по ней деньгами. Официантка беспрестанно бросает в него заинтересованные взгляды, пока разносит напитки и закуски. Рики крутит в пальцах запотевшее стекло бокала я элем, лишь из жадности и жалости к потраченным деньгам, пригубляя его понемногу. Сегодня он ждёт целый час, пока в бар, наконец, не входит тот, кто ему нужен. И охает звучно, не ожидая увидеть ассистента в этот вечер таким. Его густоподведенные голубые глаза с осколками красных фонарей на арене сменились лишь едва подкрашенными длинными ресницами и тёмно-карей, естественной радужкой. Веснушки сбежали с нежных щёк, а губы, слабо тронутые розовым, что-то недовольно обясняли метателю. Он не смотрит на Рики, пока проходит за тот самый угловой столик, за которым сегодня было пусто, и размахивает руками негодующе. Их номер, как и вседга, был блистателен. Но он чем-то всё же был недоволен. Рики прячется за бокалом эля, наблюдая издалека. На узких плечах жемчужный костюм сменился простой хлопковой рубахой с разболтавшимися на груди завязками, открывающими молочную кожу. Конденсат, что стекал по бокалу в руке Рики — теперь выступает и на его лбу от открывшейся картины. Он облизывается невольно, чувствуя, как во рту собирается слюна. И не может больше отвести взгляд. В этот раз карие омуты впиваются в него раздражением колко. Рики передёргивает плечами неуютно. Лукавство и озорство сменило недовольство. На розовых губах нет усмешки, они поджаты в тонкую линию. Сегодняшнее наблюдение пошло совсем не гладко, и теперь, в руках Рики был дорогущий эль, который он не очень-то и хотел, а на душе скребли кошки совести. Он не должен был быть здесь вот так, наблюдая. Его вообще не должно было здесь быть. К их столику вскоре присоединяется канатоходец, то и дело пытаясь приобнять парнишку, посмеиваясь с закатанных в недовольстве глаз и поддевая пальцами острый подбородок. Рики злобно сжимает пальцы в кулаки, но ничего не может с этим поделать. Вливает в себя эль глоток за глотком и лишь смотрит на то, как объект его очарования с остротой кинжалов, что летят в него, обрубает все поползновения к себе, отсаживаясь на другую сторону стола и заливая в себя алкоголь одним махом, едва не ломая хрупкую ножку бокала. В какой-то момент в ладонь Рики попадает бумажка с номером официантки, а цветастый подол её платья сгребается чьей-то рукой, нагло усаживая её на раздвинутые колени. В какой-то момент стены бара вокруг Рики плывут и всё, за что он цепляется, тёмно-карий в чужой радужке, смотрящей в упор на него. В какой-то момент внезапно прохладный воздух летнего воздуха ерошит его волосы, а лопатки прибивает к каменной кладке боковой стенки бара.       — Мы уезжаем завтра, — шепчут розовые губы напротив его, обдавая резким запахом спирта и трав. — Если, наконец, хочешь действовать, приходи в четвёртый вагончик к восьми. И не пялься так глупо, как олень посреди дороги. Рики продолжает так пялиться ещё с минуту. Только в пустоту, которая осталась от парня, вернувшегося в бар и оставившего его одного посреди ночной улицы. Грудь всё ещё горит от грубого толчка, а губы фантомно ощущают привкус странного алкоголя и мёд выпитого до дна эля. Он никогда раньше не напивался и этот чёртов бокал спутал все его мысли. Рики ерошит свои волосы и думает: «показалось».              

***

                    Но идёт к четвёртому вагончику в назначенный час. Воровато озираясь по сторонам, но наблюдая лишь опустевшие задки циркового городка. Чьи-то трейлеры уже уехали, в оставшихся клетках нервно расхаживали животные, а сумерки сгущались над красно-белым шатром, оставшимся позади. Это было последнее выступление. Это были самые громкие аплодисменты и удары сердца. Рики вдыхает поглубже, прежде чем неуверенно постучаться в дверь трейлера. И готовится дать дёру с железных ступенек, но дверь перед ним распахивается. А алые губы химозным привкусом мажут по его приоткрытому в удивлении рту. Рики неуклюже склоняется ниже, охватывая оледеневшими ладонями узкую талию и пытаясь успеть за поцелуем. За его спиной захлопывается дверь, а его самого тянут к трюмо, с которого на заваленный одеждой пол летят коробки с косметикой. Тонкие пальцы путаются в его волосах, а теряющие алый цвет губы сминают его остервенело и жадно. Руки его неумело и боязливо стекают с талии на худые бёдра, подхватывая за них и усаживая на узкую поверхность трюмо. Там, где ещё пару часов назад останавливался кинжал, возле нежной кожи шеи, Рики теперь оставляет мокрые поцелуи, вслушиваясь не в стук жемчужных бусин или фоновую музыку, а в глухие стоны. Кожа молочная под сдёрнутой рубахой оказывается бархатной и обжигающе горячей, окрашивающаяся розовым под каждым прикосновением и поцелуем. Кожа Рики под скинутым пиджаком и рубашкой покрывается мурашками от контраста с прохладным воздухом и острыми ногтями, режущими беспощадно лопатки и плечи. Губы со смазанным по уголкам алым открываются в рваных вдохах и задушенных стонах. Голубые глаза закатываются, но Рики смотрит в них неотрывно и впитывает каждый блеск яркой радужки. Вплетает пальцы во взъерошенные каштановые волосы и сжимает на затылке, не позволяя отвести взгляд и сталкивая их лбами. Запоминает всё до последней секунды, вырезает на сердце дрожь уставших бёдер и мёртвую хватку на своём теле тонких пальцев. Размытые поцелуи и один на двоих воздух, пропитавшийся сладким ароматом цветочных духов и спермой. Мокрую и солёную от пота кожу, которой на прощание касается губами, оставляя на узких плечах следы.       — Уходи, — с трудом проговаривают ему пересохшие зацелованные губы, пока ладони настойчиво отталкивают от разморённого тела. Рики не спорит. Лишь ловит губами последний поцелуй, на память, и собирается так быстро, как делал это всегда в туалетах интерната, где закрывался с какими-нибудь мальчишками, чтобы хоть немного сбросить подростковое напряжение. Не оборачивается, уходя и хлопая дверцей трейлера. Но зацепляется острым взглядом за долговязого парня, пробирающегося сквозь сумерки в ту же сторону. Он прячется за клеткой с тигром и следит сквозь прутья внимательным взглядом. За тем, как осторожным стуком касаются костяшки двери. Как в нетерпении и ожидании стучит каблук туфли по железным ступеням. Как за распахнутой наконец дверью появляется довольное лицо, а не отдонхувшие ещё от поцелуев губы — вновь впиваются в чужие. С хлопком двери в Рики схлопывается что-то ещё.       — Ты видел это всё уже, да? — усмехается он, оборачиваясь к тигру, что лениво приоткрывает на него золотые глаза. Не то сочувственно, не то осуждающе глядя на человека. Бар для сброда в конце улицы принимает Рики, как родного. Знавшие его с работы мужики хлопают по плечу, довольные тем, что их мелкий, наконец, дорос до взрослых посиделок, и наливают ему щедро дешёвый спирт. Раны шипят, пенятся, заживают изнутри. Жизнь возвращается в свою прежнюю, серую колею. Яркие краски тухнут, громкие звуки глохнут. Красно-белый шатёр остаётся не больше, чем воспоминанием непозволительно роскошного прошлого. Цирк едет гастролировать дальше.