Долгая ночь под взором Хонсу

      Покидая Македонию тогда ещё молодой, слишком юный лекарь не знал, что ему предстоит настолько много проблем. Новый учитель был весьма состоятельным и уважаемым человеком, не было в столице того, кто не знал бы это громкое имя - Акил. Приятный лекарь при самом великом несу-бити, который в отрыве от собственных забот помогал другим жителям Мемфиса и тем, кто приезжал сюда по воле случая. Акил взял на себя роль учителя уже в почтенном возрасте, потому юный мальчик из-за морей поначалу опасался перечить и капризничать. Однако позднее, когда и услуги выросшего в Македонии юноши стали пользоваться спросом в столице, наставник понял, что вряд ли он всегда будет его слушаться. Это касалось не только учёбы, даже в основном не учёбы, а воспитания. Сирота, по крови египтянин, а свой характер и нравы приобретал он всё же не на родине, а поэтому и многие устои перенимать он не собирался. Когда речь заходила о семье он брался за заказ, где молодая девушка попросила изготовить мази и доставить их лично, ещё и нанести со всей тщательностью, не пропуская ни одного пальца. Такая преданность работе радовала, а вот её причины - нет. Акил пытался наставить ученика на правильный путь, даже соседи пытались, лезли, спрашивали о жене или о суженной, которая станет ей вскоре, но на всё это у Пеллийского ответов и не было. Он не любил обязательства, которые так ценились на родине. Свободная Греция была намного привычнее и роднее, однако все понимали, что долгое время он бы и не смог там прожить без кого-то близкого. А теперь ему приходилось мириться с тем, что он вырос, а значит и жену ему будут выбирать намного чаще. Поэтому чаще всего пеллийский лекарь проводил жаркие дни в библиотеках и над ингредиентами для мазей, микстур и масел, которые пользовались небывалым спросом и стали для создателя путём к успеху. На фоне этого он и не замечал проблем, связанных с чем-то кроме его занятия. Так и ловля когда-то почитаемых черномагов стала чем-то бесполезным, не нужным. Он не знал, какие будут последствия, он и подумать не мог, что когда-то станет частью этой странной охоты. Но когда от великого правителя Менеса Второго поступил приказ о переводе Ливия Пеллийского в Фивы для борьбы с заражением, которое по многим догадкам было связано с этими знаменитыми шезму ему пришлось смириться со своей судьбой и попросить подать колесницу с самыми крепкими конями. Прибыв, он наткнулся на царский отряд, который и объяснил всю ситуацию. Позже появился верховный эпистат и говорил он сквозь зубы, словно на взводе или на почве своего странного и неприятного для некоторых характера. Задача Пеллийского была проста - лечить хворь, делиться с писарями процессом и отчётами, найти решение. Он занимался этим уже несколько лет, но впервые столкнулся с чем-то настолько плачевным. Люди умирали в Та-Кемет часто, даже очень. Настолько, что погребальные ритуалы и бальзамирование приходилось делать и мало обученным лекарям. Таким был и сам Ливий. Он знал лишь основы, которые старый Акил объяснял в самом конце обучения. Видел, как происходил процесс, но и близко не подступал, понимал, как это важно для жителей Та-Кемет. Сейчас же, когда работа валилась со всех углов, когда лекарей направляли в Фивы для борьбы, Ливию пришлось прикоснуться к священному делу, стараясь не сильно влиять на ка человека, которому следующему уготовано погребение на священной земле. Когда его торопили он закатывал глаза, когда эпистат возвращался с охоты и наведывался в Ибу Ливий старался закрывать на это глаза. Когда он привёз с собой кучку писарей лекарь старался быть вежливым, хоть и понимал, что они здесь не просто так. Когда их казнили как носителей тёмной хеку, Ливий пошёл заниматься работой, словно это умерли обычные маленькие змеи от клюва обычного сокола. Всё было данностью. Смерти продолжались, мириться с этим было тяжело, но с каждым днём становилось всё яснее, что болезнь так просто не победить. Опускать руки было нельзя, но и поднимать их, видя гибель знакомых, особо не хотелось. На памяти лекаря подобного он ещё не испытывал, что-то такое стало неизвестным и… ужасающим своей опасностью и неотвратимостью. Время стало растяжимо, привычные границы дня и ночи смылись водами Хапи, а смешения средств постепенно теряли смысл. Приходилось долго ждать лекарств от купцов, некоторые пригоняли прямо из Коптоса, не жалея верблюдов и ослов. И всё было зря, каждая попытка заканчивалась провалом, а бессонные ночи под взором Яха и Хонсу медленно сменяли друг друга. Понимая, что сейчас с тем, что есть на руках, сделать ничего не может, не спрашивая разрешения, Пеллийский лекарь покидал поселение близь Фив и уходил искать ответы на не заданные вопросы где-то во влажной почве близь священной реки. Как бы к нему не пытались представить нескольких охотников для защиты, а он посылал всех на привычном когда-то языке и уходил, лишь сусх поднимал пыль. Тишина песчаных просторов необыкновенным образом сочеталась с зеленью пальм и других местных растений, лекарю было трудно выбрать для любования что-то одно. Заросли скрывали совсем мелкую воду. Птицы, что спускались на небольшие участки земли в этой местности напоминали тех, какие рисовали на стенах храмов бога медицины. Ливий, приглядевшись, осознал, что это и были священна ибисы, о которых говорил Акил в рассказах о покровителе писцов, мудром Теуте. Всматриваясь в красивых птиц разных цветов беспокойная из-за проблем душа успокаивалась, а мысли рассеивались, как грозовые тучи. Стоило птицам заметить, что за ними наблюдают, они поворачивали головы, щёлкали клювами, но не улетали. Давали шанс вздохнуть, отпустить весь тот ужас, что происходит совсем близко, в нескольких хетах от этого чудного места. Пеллийский приходил сюда часто. Покой этих мест был действительно единственным, что выбивало из головы страх однажды увидеть мёртвым весь город, всю Та-Кемет. И в конце концов самому попасть на тот свет и уже не важно будет, в Дуат, где был шанс провести спокойно смерть на полях, либо за границы океана прямо в царство Аида. Всё одно, всё - конец. Тишина чистила разум и сердце, вода - руки от крови умерших. В эту ночь даже танцы и песни местных не были слышны, лишь умиротворение ночи заполняло пространство. Ливий не ожидал, что кто-то появится, на треск сбоку отреагировал как положено, устало прислушавшись, но кричать точно не стал бы. Подняв голову уже после второго похожего звука он повернулся и обнаружил, что кто-то наблюдал. Охотников в округе было не видно, а кричать бессмысленно. Тем не менее он поднялся с места и отошёл назад, вглядываясь в полумрак. Тёмная фигура так же стояла у берега, вдалеке, а её профиль точно был повёрнут на лекаря. Только вместо привычного человеческого лица. Прищурившись, Пеллийский понял, что на голову этого человека была надета маска животного, какие обычно носят черномаги. После всех предостережений Ливий не особо хотел сталкиваться с таким хекау, но что-то в нём отличалось от остальных, которых он видел и при охоте, и в папирусах. И глаза… они горели настоящим алым пламенем даже в прорезях, почему-то к ним хотелось подойти ближе, словно насекомое на огонь. Это лекарь и сделал. Пару шагов вперёд, на которые фигура в маске никак не отреагировала, только глаза засветились ярче. Ливий разглядел то, чем этот черномаг отличался от других. Шезму обычно носили на лицах морды Анубиса, повелителя смерти и сына Сета, а это было воплощение самого бога хаоса. У этого шезму или кем бы он ни был на лице красовался трубкозуб. Высокие уши, слегка вытянутая морда. Ливий был бы не собой, если бы не узнал этого зверя. Необычно было то, что кто-то в подобной маске в тёмном одеянии так просто показался и не сбегал. Будто и не чувствовал беды, будто именно такой была цель. Он всё ещё не отводил взгляда от лекаря, не двигался, словно хищник, притаился и наблюдал. Позже опустился на колено уже к реке и зачерпнул воды. Не пил, ведь маска всё ещё была на лице, а проверял что-то в самой реке. Возможно, в этот момент Ливию и нужно было покинуть это место как можно быстрее и доложить, направить сюда отряд и будь что будет, но он стоял как вкопанный, молчал. Любопытство определённо не делало его жизнь лучше, ведь он шагнул ближе, но черномаг всё так же делал то, что начал. Странная картина рассыпалась, стоило ему снова повернуть голову. Теперь в кровавых глазах читалось любопытство. Шезму, порождение тьмы молчал, но почему-то Пеллийский слышал неразборчивые голоса. А когда отвлёкся, повернулся от этого шума в поисках его источника - хекау больше не было. И ни следов, ни хоть какого-то намёка на то, что лекарь мгновение назад был тут не один.