Под душистыми цветами

      Всемирная Парижская выставка с самого начала своего подготовления обещала являть собой событие масштабное. Даже неприглянувшаяся Эйфелева башня, пусть симпатий не вызвала, в своем величественном стане демонтировала значимость предстоящего события.       Пьер за каждой бумажкой глядел, вникал во всякий экспонат, следил от начала и до конца. А ещё улыбался на заявления стран с идеологией в виде монархии о бойкоте экспозиции — просто знал, что и их компаниям найдется место.       Знал, что Уильям непременно приедет, будет оглядывать представленные объекты собственных колоний и размышлять-размышлять о чем-то своем.       Знал, а потом, на второй день после открытия проснулся посреди ночи с болью в животе и понял, что попал конкретно. Приплыли.       Вину ли тому все эти тысячи подавителей — что в свое время де Сенье не глотал — стресс или прочие факторы, но течка у Пьера — температура, боль в животе и весьма решительное «всё нормально». Ради Бога, это все напоминало издевательстал организма над самим собой: тошнота плюсом.       Более того, даже если это нормой не является — он ни то, чтобы мог с этим что-то сделать.       Блестяще.       У них с Уильямом эта тема не поднималась. Просто не поднималась, мол, лежит себе и пусть, лежит и ладно. Пьер иногда не давал себя трогать, плечами пожимал многозначительно - и все.       А теперь, когда под боком что-то копошится, Темзенду приходится тему поднять. Вернее, не задавать вопрос на шипящее: «Спи», а кивнуть в немом жесте.       Сенье шарахается по просторной квартире, даже на балкон выскакивает: определенно глупое решение октябрьской ночью. Хоть расшибись, сейчас он с этим ничего не сделает — остается в смирении лечь обратно, с оптимистичными надеждами на завтрашний день: вдруг и получше станет.       Как бы не так: на утро ни то, что ходить не хотелось — тут дышалось с перерывами.       Пьер сонный и негодующий. Крайне негодующий.       Уильяму следить за отведенной территорией Британской империи, за территориями колоний — Сенье даже не обидно: Темзенд тут не помощник.       Так что, он отправляется пытаться досыпать, прощанием Уильяма не удостаивая. Лондон и не возникает особо: утро выдается молчаливым, сосредоточившимся в ветре и сквозняке, шагающем по квартире.       У них так повелось с недавних пор. «С недавних» - это с середины этого века, когда политические союзы меж Британской империей и Францией стали частым явлением и относительной нормой. С непривычки казалось, будто это затишье перед бурей.       Пьер к спокойствию не привык.       В Париже тихо не бывает: с Уильямом тихо не бывало раньше. Так что, звенящее спокойствие заставляло настораживаться, словно хищник.       Сена часто на пробу что-то лапкой трогала: Пьер делал так же, прощупывая почву. Он изучал со знанием дела, улыбался новым истинам. Темзенд ведь любил — по крайней мере, любовался — эти улыбки.       Так что, теперь некоторые вещи оставлять в далеком ящике не получалось. Сенье ловит себя не мысли об этом, уставшим взглядом наблюдая за Уильямом, пришедшим в — а во сколько? — в обед. Пьер мог поразмышлять, что и с какой скоростью делал пришедший, чтобы освободиться в дневное время, если не бы не отсутствующие силы.       За градусником даже ходить не надо было — Париж и так температуру прелестно чувствовал. В кубе с остальным набором, в виде спазмов и кружащейся головы ощущалось это, словно его перемалывают через мясорубку.       Пьер щурился устало, наблюдая за Уильямом, стягивающим пальто. Вид у Сенье говорящий: умирающий лебедь. Темзенд глядит с каким-то вселенским подниманием.       Глядит, а потом ложится рядом, лбом в чужой живот утыкаясь и целуя.       Сенье сначала молчит завороженно. Просто смотрит, как Уильям оставляет россыпь поцелуев по всей коже с сосредоточенным и серьезным видом. Пьеру хочется хихикнуть, но он позволяет себе только улыбку ласковую, аккуратную руку на чужую шею укладывая и носом в светлые волосы тычась.       Так, кажется, и правда делается несоизмеримо легче.       Пьера от этого неумолимо тянет спать.       Это странное ощущение спокойствия. Странное, потому что с Уильямом так бывает редко. С ним все напоминает монополию, сети, кукольный спектакль: кто у кого на ниточках - ещё не решили.       А сейчас вот. Темзенд руку через талию Пьера перекидывает, губами вновь к впалому животу примыкает.       — Что за аттракцион невинной щедрости? — Сенье улыбку не прячет совершенно.       — Тебе плохо, — Уильям уже привычно не спрашивает, а заявляет.       А с Темзендом теперь хорошо. И спать впервые с ночи представляется возможным: бесноваться не хочется, хочется угомониться и улечься наконец.       Уильям потом услышит глухое сопение, почувствует, как тело Пьера спешно обмякает: сон - высшая мера доверия. И Пьер вверяет это состояние ему в руки, почему-то не сомневаясь, что не прогадал.       Темзенд чужой покой, верно, сбережет.