По любви

      Дома у Дани — в блядском Питере, который Егор ненавидит всей душой, — холодно, сыро и мерзко почти так же, как в родной Москве. Даня говорил: «Это лучший город на планете». Говорил: «Я хочу, чтобы ты увидел эти рассветы». Говорил: «Питер — это по-любви».       У Егора с Питером любви не случилось. Сидя на крыше и глядя вниз на разбивающиеся о цветную штукатурку капли дождя, Егор думает об одном: Даня слишком много места занял в его сердце, больше туда никогда ничего не поместится — ни новые люди, ни новые места, ни-че-го. У Егора там место выделено только под новые улыбки, тупые шутки и запах дыма, в питерской сырости ощущающийся совсем другим. Почти ласковым, обнимающим лицо теплотой дыхания.       — И че, это типа красиво? — выдыхает Егор.       Снизу — Нева, сверху — упоительно серое небо, бросающее в лицо ледяные капли, под спиной — кирпич старой печной трубы, на коленях — чужой теплый затылок.       Даня затягивается очередной сигаретой, поднимает взгляд на Егора и улыбается так, что воздуха в легких остается только на то, чтоб наклониться и поцеловать заросшую щетиной щеку. Отросшие волосы щекочут Дане лицо, и он свободной рукой зачесывает их на затылок и так и замирает, держа Егора согнутым в три погибели, уязвимым, открытым и смущенным.       — Ну, вот это красиво, — хрипит он.       Егор не сразу понимает, о чем он говорит, гнет брови в немом вопросе, а когда Даня хмыкает и тянется вверх, чтобы поцеловать в губы своим горьким, ядовитым ртом, до Егора все-таки доходит: это о нем. Щеки мгновенно пунцовеют, и он дергается, отстраняясь и взглядом впиваясь в темные прутья парапета, за которым — десять метров свободного падения и безвестный финал.       — Придурок, — бурчит Егор.       Даня смеется и тушит сигарету о холодный металл крыши, приподнимается на локтях, запрокидывает голову и показывает Егору язык.       — Пошли, жрать охота, — говорит он, но с места не двигается.       Егор смотрит несколько секунд, залипая на карие глаза в окружении рыжеватых ресниц, а потом хватает Даню за плечи, тянет к себе ближе и, не выдержав его веса, заваливается на бок, роняя чужое податливое тело на себя.       — Блядь, — шипит Егор.       — Мне нравится, — улыбается Даня.       Его рука замирает у Егора на животе, а губы, мягкие и влажные, тычутся в шею над воротом толстовки. Горячее дыхание согревает скулы, руки лезут в волосы, холодя кожу ледяными подушечками, и Егор выдыхает тихий стон, мгновенно проваливаясь в воспоминания о сегодняшней ночи.       Шорох постельного белья. Сигарета, недокуренная и дымящаяся, забытая в пепельнице. Скомканные бумажные пакеты из-под еды, разбросанные вокруг кровати салфетки. Даня, изнывающий от удовольствия, мокрый и все ещё голодный, впивающийся Егору в плечи, скользкие от пота.       — Сильнее.       — Я не могу.       — Смоги.       И Егор где-то находит силы; сгибает чужие ноги в коленях, жмет ближе к плечам, нависает сверху и двигается, чувствуя, как от напряжения отнимается спина. Даня двигает рукой внизу, свободной хватает Егора за волосы, заставляя жмуриться и кусать губы, и все его тело отзывается на тихий шепот горячечными вздохами и едва слышными стонами.       Щеки сильнее заплывают жаром. Даня не видит, но чувствует, потому что его рука с живота перебирается ниже, и Егор подбирает под себя ноги, пытаясь согнуть колени и уйти от этого прикосновения.       — Ну че ты, — обжигает дыханием Даня.       — Тут холодно. И мокро.       — Тут тоже мокро, — хрипит в ответ, сжимая прямо через ткань спортивок.       Егор поднимает взгляд в небо, с серого полотна которого на лицо ему падает несколько ледяных капель.       Ладно. Ладно.       За то, какой Даня тут настоящий, Егор готов простить этому городу и сырость, и холод, и абсолютно невменяемое желание сигануть с балкона.       Егор тоже будет с Питером по любви.