Лекарство

      Первое, что ощутил Ланзо — жар под грудной клеткой, плавящий кости и стягивающий мышцы в приятной судороге. Адреналин, что брал начало в мозгу, доходил до кончиков пальцев. Это то, чего он так долго желал.       И хоть формально они не были привязаны, но цепи обязанностей держали их в этой железной охраняемой клетке. Под контролем каждого действия. Спасибо, что хоть мысли оставались еще под влиянием своих хозяин. Ланзо думал много. Это помогало помнить о том, что важно — как быть человеком. Обращаться в него и быть, иронично, разные вещи.       Обычное, человеческое, притупляется, с годами меркнет в сознании, а мораль меняется в угоду нынешнем временам.       Но тело помнит ярче, иногда холодит душу невидимыми осколками и напоминает — живой. Может чувства к этому человеку, какой бы тяжелой ношей те не являлись, держат Ланзо на плаву и не дают уподобиться внутренней бездне.       Шею горячо целуют и Ланзо вздрагивает от переполняющей его тревоги.       Мирослав не удосужился довести их до кровати, впился словно клещ еще на пороге в комнату. На колкое замечание только удачно заткнул и обращался с языком так, чтобы Ланзо потерял дар речи.       Никто не знает, почему до этого дошло, но почему-то известно, что всё к этому и вело. Они спорили, да, рутина, ставшая заведомо фактором долгосрочных отношений. Непростых и неочевидных. Только ни разу спор не приводил их к пропасти на грани убить друг друга, что со стороны исчезли все свидетели, почуяв намечавшееся, если не убийство, то драку. Никто, запомните, никто, кроме Мирослава, не сможет углядеть в пламени глаз Ланзо чертинку, кричащую подчинить-взять- прямо сейчас-иначе-задушу.       Они едва добираются до комнаты, минуя камеры. У Ланзо пробегают три мысли: неужели, сегодня, сейчас.       Мир нетерпелив и даже несколько небрежен, что нисколько неудивительно. После всего в первый раз просто хочется наверстать, забыться в происходящем и откинуть сентиментальности.       Кожа к коже, когда форменные комбинезоны откинуты, Мир целует под сердцем, сразу же кусает и рукой уже сминает бедро, проводя до паха. Только ладонь в легком сотрясении отшатывается, как и сам Мирослав. Шум в ушах стихает, а время начало течь в привычном русле, если не медленнее. Если лицо Ланзо выдавало его очевидную заинтересованность, то нижнюю его часть будто не предупредили о происходящем.       — Не очень дружелюбное приветствие, — в смешанных чувствах кидает Мир, выдавая фирменную улыбку.       — А ты ожидал хлеб соль? — Ланзо острит из привычки, хотя напряжение явно сводит его с ума.       — Ну, не то чтобы. Я смел предположить, что мы… на одной волне, — Мир рукой изображает волны, но это не помогает разрядить ситуацию. — Но это не проблема. А очень даже заманчивый вызов!       — Кретин, — выдыхает Ланзо, обращаясь к потолку.       Сердце ритмично бьется не от проходящего по всему телу возбуждения, а от непонимания и скребущих в голове одна за другой мыслей. Почему же так? Разве у него не должно стоять так, что больно терпеть, а рот предательски выдавать мольбы сделать с этим хоть что-нибудь.       Мир опускается на колени, у Ланзо проскальзывает ощущение чужеродности происходящего, что он упускает момент, когда его член оказывается в чужом рту. Такое точно подействует, учитывая, какая неподвластная описанию картина сам Мир, стоящий перед ним. Но надежды угасают так стремительно, что Ланзо теряет даже то, что зарождалось в самом начале. Всё его тело натягивается нитью, а напряжение сковывает так, что он боится пошевелиться. Лицо исказилось паникой, когда никакие манипуляции не помогли. Он осторожно запускает руку в темные волосы и оттягивает от себя, чтобы убедиться точно: ничего.       Но вот у Мирослава все точно в самом разгаре и от вида потерянного в смятении Ланзо, который скукурузил лицо, будто вместо своего полового органа увидел каракатицу, его одолело понимание, что что-то не так.       — Что случилось? — не всегда работало.       — А ты не видишь?!       Мирослав с позволения снова посмотрел то на мягкий член, то на встревоженного Ланзо.       — Вижу, что ничего?       — Ничего! — Ланзо отлипает от стены, добираясь до кровати, чтобы, очевидно, продемонстрировать весь ушедший настрой. Если он был?       — Да бывает, — махнул Мир, поднимаясь мигом за рыжим паникером. — Усталость сказывается, физическая и мозговая активность сильно влияет на состояние, — на свое ободрение Мирослав получил недовольно брошенный взгляд. Рука потянулась погладить по коленке. — Ну что ты в самом деле? Не сегодня, так завтра. Времени еще о-го-го! Да и ты с каждым днем только хорошеешь.       Ланзо вполуха слышал, что ему нашептывал Мир, зная, что это не усталость. Такое не проходит от хорошего сна и теплого душа. Столько лет воздержания и тело будто решило, что функция эрекции ему не нужна, лишив ее без воли сознания. А ожидаемое возбуждение так и не заселилось в нем. Стоило осознать и пелена самоубеждения слетела, обнажая нечто доселе неизвестное — полное отсутствие тяги к близости. Тяжелый вздох прервал чужую тираду над ухом.       — Ты только… не подумай, что это, якобы, из-за тебя, — почему-то захотел сказать Ланзо.       — Да ни в жизнь! Я же видел себя в зеркале, — Мир игриво повел плечами.       — Надо было его протереть, прежде чем смотреться.       — Жалишь больнее пчелы.       В бок Ланзо тут же прилетел «укол», от чего тот айкнул и в ответ спихнул Мирослава с кровати, хотя та была его.       — И вот уже я у твоих ног… — будто продекламировав пьесу, Мир вальяжно лег на полу.       Взгляд его без моргания смотрел на чужие губы, которые с большим усилием едва подавили вырвавшийся смешок.

***

      Мирослав забыл о произошедшем через минуты три. Ланзо предстояло грызть себя этим предстоящие недели. Он искренне хотел верить, что виной тому тренировки, долгое отсутствие секса, что он просто забыл, что нужно испытывать, когда тот… начинается? Ланзо даже не уверен, а не выдуманы ли нужные ему чувства. Как при шутке нужно смеяться, а над смертью плакать, так и тут будто нужно тяжело дышать и ускорять кровь по венам. Было ли это бессознательно или Ланзо сам решил «включить» нужные функции, вот, что гложило.       Они так и не оказались больше в одной кровати спустя неделю. Две. Ланзо лежал в одиночестве, пытаясь представить… Представить как его нещадно берут сзади, закидывают ногу на плечо, вколачиваются снизу. Картинки яркие, живописные, но как анатомические книжки: обо всем подробно и сухо. Ланзо даже пугается, какие нужно ему представить извращения, чтобы спровоцировать у себя хоть малейшую реакцию. Легкого покалывания у живота было бы достаточно. Но ничего.       Мир не просит, но явственно дает понять пару тройку раз за неделю, что дело незавершенно. Где двусмысленно приобнимет, где прижмет у стены, где осторожно спросит, можно ли им остаться вечером вдвоем. Ланзо язвил, увиливал, но не из вредности, а от страха, что еще одна такая попытка — и всему конец.       Только появившиеся проблески света заволочет тучами и навсегда скроет туман. Мир, может, из какой-то душевной жалости согласится принять его таким. Но росток будет увядать, так и не явив бутон.       И ладно он, Ланзо, прожил столько лет без секса и дальше жить будет. Но почему-то закрадывалось, что Мир, хоть и показательно махнет рукой, да сболтнет чего, еще пару раз пошутит, а в голове поставит на нем крест. С простодушными сложно — они ранят тем, что не хотят ранить.       А Ланзо не хотел, чтобы все закончилось.              — Нужно что-то, чтобы вернулась половая функция, — анатомично описал Ланзо, закрывая дверь кабинета.       Чесслав — его первая и последняя надежда, к которой он прибегнул в крайнем случае, когда понял, что самостоятельно ему не справиться. Народные методы и самолечение не помогли.       — Это не мое дело, но я вынужден спросить…       — Верно подмечено, это не твое дело.       — Ну, тогда решай его сам.       Чесслав пожал плечами, возвращаясь к интересному изучению рентгена параллельного перелома в кости, которые сместились в разные стороны. Ланзо почуял укол совести, ему правда не хотелось затрагивать эту тему. Какое-нибудь средство решит проблему быстро и не заставит еще сильнее ковыряться в себе.       — Извини. Это тяжело обсуждать, — Ланзо уловил, что его слушают, поэтому неловко сглотнул. — Есть некоторые проблемы с влечением. И мне нужно что-нибудь…       — Смени партнера, — Чесслав выгибает одну бровь, не понимая, в чем суть. — Нет с одним — значит дело в нем.       — Это не так, — Ланзо хотел забиться в угол кабинета.       — Если моя теория верна и этот партнер тот, о ком я думаю, то мой анамнез с девяносто девять процентов вероятность, что дело как раз в этом.       — Всё гораздо сложнее. Я, м, знаю, что хочу этого. Но мое тело будто не принимает никаких сигналов. Я будто стал фригидным?       — Уверен, что дело не в кретине?       — У меня на таких фетиш.       — Всё страшнее, чем я думал, — Чесслав странно улыбнулся, но тут же помыслил, что может предложить. — Если переживаешь, что перестал испытывать влечение к низменным потребностям, то начни понемногу разбираться с головой и тем, что привело к такому. Это долго, но, вероятно, поможет тебе.       Ланзо не нужно было «лечение», он пришел за быстрым решением.       — Разве нет какой-нибудь таблетки, чтобы появилась эрекция?       Чесслав строго посмотрел на него, как на капризного ребенка.       — Ты просто хочешь заставить его думать, что всё нормально, а сам столько времени подыгрывать?       — Если это сработает…       — А ты выдержишь? — упрекает Чесслав, выдвигая один за другим ящики. — Твое психическое состояние выдержит это?       — Бывало и хуже.       — Ланзо… Я знаю, что ты из лучших намерений. Но одно — обманывать чужих тебе людей, а другое — обманывать себя и того, перед кем ты заведомо клянешься обнажить тело и душу.       Чесслав протягивал оттуда, куда нужно дотянуться, «выбрать», чтобы подтвердить свои намерения. Ланзо без колебаний выхватил пузырек таблеток. Чесслав коротко выдохнул.       — Таблетка в день. За минут десять до… сам понимаешь.       Ланзо кивнул, его маневр выйти из кабинета не удался, ведь в него со всем радушием и невинностью ввалился Мирослав. Глаз у него живописно заплыл, что не сразу приметил присутствующего пациента.       — Что на этот раз? — синхронно прозвучало с разных углов, что Миру показалось, будто слух у него тоже поврежден.       — «Перемирие», — усмехнулся тот, оборачиваясь по сторонам. — О, какая встреча. Жалуешься на меня?       — Если бы я приходил каждый раз, когда хочу на тебя жаловаться, то сюда больше бы никто не смог попасть.       — А мне бы пришлось здесь жить, — вздохнул Чесслав, по привычке доставая пакет со льдом.       — Королевы драмы, — закатив глаз, Мир принял лед и приложил на опухшее место. — А если серьезно?       — Я ухожу, — кинул Ланзо, и от него осталась только закрытая дверь.       Взгляд сразу метнулся на Чесслава, у которого такой прекрасной возможности сбежать не было.       — Врачебная тайна, — кивнул тот и отвернулся. — Если жалоб больше нет, то можешь идти, лед забирай с собой. Вдруг второй стороне перемирия пригодится.       — Ха! Я был милосерден, — приложив руку к груди, Мир победоносно улыбнулся. — Зачем приходил Ланзо?       — Спроси у него.       — Если бы я был уверен, что он ответит, я бы непременно так и поступил. Но как слышишь, я спрашиваю у тебя.       — Я не смею выдавать подробности обращений ко мне. Под статью меня подвести хочешь?!       — Здесь законы не писаны. Я серьезно. Ланзо просто так не сунется поболтать, отвлекая от работы, значит ему что-то было нужно. Мой вопрос — что это.       — Я просто выгоню тебя и вход сюда будет тебе закрыт, если не перестанешь спрашивать то, что я не имею ни права, ни желания тебе рассказывать. По большей части виноват ты, что Ланзо сюда пришел. Вряд ли бы ему потребовалось нечто столь серьезное, если бы ты не был идиотом, не замечающим происходящего у тебя под носом. И отдай пакет!       Чесслав выхватил лед, под ним уже регенерация возвращала знакомые черты, которые скривились в недоумении.       — Он просил что-то… для меня?       — Если бы. У тебя с этим проблем нет. Уверен «там» по-дежурному работает, как рабочий на заводе, — Чесслав многострадальчески закатил глаза.       — «Там»?!       Мирослав подпрыгнул с кушетки. В два шага он выбежал из кабинета.       — И хватит хлопать моей дверью!

***

      Немыслимо. Нет, Ланзо, конечно, тот еще держатель всего в себе, но не настолько, чтобы умалчивать столь серьезные вещи. Или настолько?! Мирослав извел себя за те минуты, которые искал того по коридорам и корпусу, очевидно, следуя до его комнаты. Так всегда. Пока не вытащишь из рыжей бестии слова кусачками, от него хрен добьешься истины. И даже так дели на два. Если попасть в голову Ланзо, то тебя затянет похлеще черной дыры. И Мир очень хотел, чтобы после всего та стала немного милосерднее и приоткрыла свою завесу всех тайн, которые хранил в себе Ланзо.       Где же еще ему находиться как не прятаться в комнате?       — Показывай.       Мирослав ищет в чужом лице хотя бы толику стыда за то, что его не посвятили в происходящее.       — Ты ворвался без стука.       — Показывай.       — И как видно достал Чесслава!       — Ланзо, — Мир вдыхает, чтобы дать понять, что он не то чтобы злится. — Я уже пережил не раз и не два и не десять раз то, когда ты молча пытался что-то решить самостоятельно, во что обязательно бы стоило посвятить меня. Мне не в новинку, что корни у тебя партизанские и ты себе лучше язык отрежешь, чем, не дай бог, говорить о своих там… не знаю? Чувствах?! Переживаниях?! Посвятить меня в вещи, которыми обычно делятся с теми, кто близок?!       Миссия спокойно поговорить плавно выходила из-под контроля.       Объяснять Ланзо не спешил, поэтому Мирослав решил осмотреть ближайшее место для хранения той ерунды, которую выдал Чесслав.       — Прекрати, — Ланзо преградил дорогу к ящику.       — Либо говори прямо, либо я узнаю сам.       — Вот тебе надо во всё лезть, куда тебя не просят?! Почему нельзя просто довериться?       Ланзо несвойственно самому себе поддался вперед, прижимаясь, чтобы успокоить. Почему-то это действует моментально и Мир больше не так заинтересован в наполнении ящиков. Он укладывает руку на чужую спину, медленно спуская ее до талии.       — Я доверяю тебе, — успокаивающе произносит Мир. — А ты мне?       Ланзо стискивает зубы, заставляет себя кивнуть.       — Тогда скажи, что с тобой. Я не буду выпытывать, что ты прячешь и для чего оно тебе. Просто… расскажи. Дай хотя бы понять причину.       — Ты не заметил? — то ли с упреком, то ли удивлением спрашивает Ланзо.       — Да нет уже в курсе абсолютно всего, а так просто придуриваюсь, засыпая тебя вопросами.       — Вполне в твоем стиле.       — Но я не знаю.       — Помнишь, что случилось две недели назад?       Мирослав напрягает мыслительные процессы, припоминая все «необычные» события за тот период.       — Ничего? Между нами — ничего.       — В том-то и дело. Столько времени и абсолютное ничего. Тебе не показалось странным, что все это время мы даже не ночевали друг у друга?       — Мне это никогда не казалось странным. Ты ценишь свое личное пространство, а я стараюсь лишний раз в него не лезть для твоего же спокойствия. А если ты про секс, то его и раньше не было. Знаешь за столько лет уже привык.       — Я про то, что в тот раз ничего не получилось. Из-за меня.       — Так в этом проблема?       Мир облегченно выдохнул.       — Изрядно ты нервишки мне поел. Если дело в том, что твой член не проявил ответную инициативу, то заверяю, что мой ничуть не оскорблен. Ну, проблема решена?       — Нет. Ты не понимаешь. Это не то, что случилось единожды и случайно.       Лицо Мира стало несерьезно задумчивым.       — Импотент?       От Ланзо моментально прилетело. Жаль, что мимо.       — Будь это так, то все бы остановилось только на невставшем члене. Но я будто совсем не был возбужден. Я думал, ждал, но совсем не ощущал, что хочу этого.       — И… следуя из всего перечисленного, какая чудесная идея посетила твою голову?       Ланзо замялся в ответе.       — Просто вставь в меня. И не задумывайся о моих ощущениях.       Мирослав отвел от себя Ланзо на расстояние вытянутых рук, удерживая за плечи.       — Я надеюсь у Чесслава ты взял таблетки от бреда, — строго уточнил он.       Ланзо отрицательно мотнул головой.       — Если я не могу, то не хочу доставлять тебе дискомфорт из-за своей неполноценности. Я буду также возбужден и у нас все получится.       — То есть ты взял у него что-то, что заставит тебя… хотеть меня?!       Молчание не сулило ничего хорошего.       Мирослав отпустил его, наворачивая круги по комнате. Только Ланзо мог додуматься до такого. Нет, Мир тоже хорош, он прекрасно понимает, почему именно Ланзо пришла именно такая идея. Напоить себя какой-то дрянью и делать вид, что все прекрасно. Вполне в его духе. Треснуть бы.       — Почему ты считаешь, что тебе помогут только медикаменты? — остановившись, Мирослав понял, как у него ноют виски. — Это было всего раз. Мы попытались… Нет, просто начали? Всего раз. И ты уже исключил любую возможность на то, что у нас всё получится без! Без этого!       — Я перестраховался! Потому что, — Ланзо хотел укусить себя за то, что уже начал говорить. — Потому что боялся, что снова ничего не выйдет. И другой попытки не будет.       Мирослав сложно и долго смотрел на него, пока не сел на край кровати. Ноги уже не держат.       — Очень… саможертвенно. Меня спросить, конечно, не вариант.       — А что бы ты сказал? Предложил бы выпить, посмотреть на фоне порно, отвесил бы пару шуточек и оставил бы меня снова с этим наедине? Пока я мучился бы от страха, что ты придешь к мысли, что проще выбрать кого-то менее дефектного?       Мирослав неловко натянул улыбку. Ланзо слишком хорошо его знал. Кроме, пожалуй, последней навязанной тревогой мыслью.       — Я бы предложил, и предлагаю, успокоиться, — мягко начал Мир, приглашая присесть на застеленную кровать. — И перестать считать, что я чего-то от тебя ожидаю. Я не жду, что ты отдашься мне во всех позах и будешь по первому зову «готов». Давай обозначим, что между нами никаких гарантий. Если ты не хочешь — мы останавливаемся. Но, пожалуйста, не лишай себя шанса просто попробовать. И довериться мне.       Ланзо кидает взгляд на ящик, где держал спасительную по его мнению таблетку.       По спине проходит дрожь, когда на плечи ложатся чужие руки, сминая их и продавливая каждый позвонок.       — Только массаж, — улыбается Мир. — Я сделаю его, чтобы ты расслабился.       — Ты слишком много от меня ждешь.       Мирослав стаскивает с него рабочую форму, наблюдая как Ланзо забирается на кровать и смотрит в противоположную стену. Ну и пускай разглядывает в ней то, что хочет.       Пальцы разогревают мышцы без какой-либо задней мысли. Большие давят на шею, проходясь по каждому позвонку до поясницы, которую обе руки могут почти обхватить. Мирослав считает, что имеет право поцеловать лопатку в процессе, а не заметив сопротивление, мазнуть губами по плечам.       — Это тоже часть массажа?       — Авторская методика.       — А вы точно специалист?       — Никто не жаловался.       Не успев возмутиться, Мирослав придавил Ланзо собственным телом сверху, вжавшись губами в шею. Ладони с усилием вжимали поясницу в матрас, очевидно натягивая мышцы и заставляя выгибаться в любую позу, в которую его направят. Руки спустились на ягодицы, но только чтобы добраться до бедер, которые также попали в процедуру. Ланзо немного поежился от дыхания, согревшего ухо, а затем зажмурился, когда хрящ слегка прикусили. Странно, что тепло не пропало.       — Совсем забыл, но вы разве не уточняли, что хотите добавить масло?       Кровать перестала продавливаться от двойного веса, а Ланзо повернул голову, чтобы уследить, как в его вещах роются, лишь бы достать знакомый флакон. Тот самый, который должен был пригодиться еще две недели назад.       — Я думаю, что он не подходит для всего тела.       — Ну, надо же как-то использовать, если не по назначению.       — Издеваешься?       Ланзо снова отвернулся, подложив руки под голову. Пусть делает, что хочет! Его же предложение довольствоваться тем, что есть. Разогретое в руках масло скользнуло по икрам и зажало под коленями, затем обратно, хватая одну из ног. Честно признаться, физические тренировки действительно изматывают, что в конце дня ноги начинают гореть и неметь от усталости. Ланзо скрывает легкую улыбку в подушке от того, что стало действительно легче. Он не признается, что вполне не против таких небольших привилегий вместо полноценной близости.       Он сглатывает недовольство, когда внутреннюю сторону бедра кусают, а затем оставляют след и на спине, хоть и тщательно пытаясь зацеловать то место. Маслянистые ладони легко пересчитывают ребра и задевают соски, неприлично много уделяя тем время. Ланзо тихо вздыхает, но не собирается мешать. В какой-то степени это даже приятно.       Неясно, когда ощущения прикосновений становится так много, что Ланзо не успевает осознать сразу, где его гладят, кусают, целуют и где сжимают. Его трогают везде, масло приятно оседает в носу запахом какой-то знакомой травы. Когда ладони вновь задевают сосок, Ланзо не сразу понимает, что его заставило вздрогнуть, а бедра приподняться, разрешая рукам спуститься на живот. Его сразу тянут немного назад, взять опору на колени.       — Тоже авторская методика? — Ланзо не хочет прерывать, но не может удержаться.       — А вы начинаете разбираться!       Ланзо вздохнул, позволив направлять его так, как тому нужно. Колени невольно разъехались, когда руки вновь занялись бедрами и невзначай забирались под белье. Может совсем немного это бесило, что те никак не снимут его и не дотронутся уже везде. Лицо Ланзо опалил румянец, когда он понял, что ему явно не доставало внимания в одном едином конкретном месте, где начинала натягиваться ткань.       Это так смущающе, будто не должно было быть естественным следствием подобных ласк.       Мирослав без стеснений развел его ноги еще шире, пролезая между ними под низ. Губы коснулись солнечного сплетения и наклонили к себе корпус, целуя напрягшийся живот.       Еще немного. Ниже. Неужели он не замечал? Ланзо проскулил в подушку от того, что его гладили везде, кроме там, где сейчас очень нужно.       Бедра начинали подрагивать от невозможности ждать. Ланзо чувствовал, как белье терлось о головку и доставляло невообразимо мало ощущений. Пока его вовсе не стянули, лишая единственного мнимого касания.       — Ты нарочно, — прошипел Ланзо.       — Я же сказал, просто доверься мне.       — Почему ты… ничего не делаешь с этим?!       — С чем?       — Со мной.       Мирослав хитро ухмыльнулся, выбираясь из-под низа, чтобы довольно взглянуть на сложившуюся картину. Всю фригидность как рукой сдуло, стоило дать времени привыкнуть и вместо сильного огня начать нежно разогревать как тающее на солнце мороженое. Все было бы проще, сказав бы Ланзо о своих пристрастиях к долгим прелюдиям.       — Другое дело. Теперь я вижу, что здесь мне очень рады!       Мирослав моментально оставил малый укус на мягкой коже ягодицы.       — Кретин.       — Именно за это ты меня и любишь, — выдохнул Мир, выливая остатки масла на пальцы. — Если больно, то кричи, пинай, только не молчи.       Погрузились пальцы так легко, будто все было готово для этого момента. Мирослав даже неловко сглотнул, заводясь от этой мысли сильнее, чем от вида поддающимся всем телом Ланзо. Тот немного взаимно двигался, заставляя сильнее давить и растягивать, почти забывая, что хотелось подразнить. Возместить моральный ущерб.       — Продолжим также или хотя бы дашь взглянуть на себя?       Отрицательное мотание и этим все сказано.       Мир пожал плечами, прежде чем толкнуться и заставить прятавшееся в подушке лицо не по своему желанию показаться. Стон тот сразу прикрыл рукой, обращенный через плечо взгляд — желающий мучений в преисподней. Мирослав аккурат отодвинул рыжие пряди, еще откровеннее наблюдая как с каждой секундой Ланзо не знает, куда себя деть, двигаясь навстречу и тянущийся прикоснуться к игнорируемому члену. Его руку возвращают на место около лица, сжимают между пальцев. Ладони останавливаются на пояснице и тянут на себя каждый толчок, выбивая сладкие звуки под собой.       Удивительное открытие, как фригидность лечится одним слишком настойчивым кретином. И еще много других заморочек, на которые действует универсальное «лекарство».