Было ли это на самом деле

— Тебе давно пора было проветриться! — последний крик, прерывающийся на закрытии дверей автобуса, который слышит Рюджин. И вот, в её руках то-ли спортивная, то-ли походная сумка с парой её вещей (одежда и что-то там ещё, она уже не помнит), внутри автобус почти пустой, а водитель недотрога, с которым разговаривать себе дороже. Наорет похлеще бабушек, когда ты им лишний раз не поклонился. Шин действительно плохо закончила учёбу, и сама признаёт, что виной всему эти её гулянки — даже не думая, баловалась сигаретами, алкоголем и каким-то порошком под носом, а теперь лишена даже нормальной социальной жизни. Рюджин кидает сумку на сидение прямо за водителем, недовольно садясь на совмещённое с тем, где теперь лежат её вещи. Интернет перестало ловить примерно через пятнадцать километров. Не так уж и далеко отъехали от пригорода Инчхона, а уже всё — пиши-пропало. Шин не особо привлекает авантюра провести много времени на даче у бабушки. Многие бы назвали это «типичная поездка к бабушке на дачу», но на летнее ПМЖ Рюджин там оставаться не планирует, найдёт способ уехать, так что два дня за городом она сможет провести. Надеется. Автобус ходит туда три раза — сейчас, в начале июня, в середине июля, и в конце августа. В конце августа она должна уехать. Но как ей уехать через два дня, даже когда середины июля нет? Рюджин что-нибудь придумает. И если для Шин, то место, куда она едет, это всего лишь дача бабушки, то для многих там, это постоянный дом. И проводя там месяца летом, Рюджин знала многих сверстников, поэтому, один из предлогов туда направиться, который предложила ей мама: — У тебя там много старых друзей! Не помнишь их уж, наверное! Ну, хоть память свою дырявую освежишь чутка! Но это все равно не убеждает Рюджин остаться там. Она нехотя выходит уже там. Далеко от городов, далеко от других населённых пунктов. Машины ездят сюда редко (разве что автобусы и лавка с продуктами раз в неделю), а ближайший ПГТ через реку. Рыбаков не уговоришь перевезти тебя, те ещё заразы. Рюджин ничего не узнает. Она была давно здесь. Улицы поменялись, многие дома стали заброшенные, некоторые уже разрушились. Стоят и новопостроенные. Высокие, красивые, статные. Хоть в центре Инчхона такие ставь. Рюджин проводит время с бабушкой. Может час, два, три. И направляется гулять по деревне. Ей нужно вспомнить что-нибудь, может друзей старых найти. Но вряд-ли. Люди постоянно бегут отсюда, осталось мало, кто живёт здесь постоянно. Земли неплодородные, зимы холодные и длинные. Река. Девушка спускается к берегу какого то лягушатника. Помнит, что раньше он был намного глубже, но похоже, отсюда воду забирали комазами, и непонятно куда. Рюджин медленно спускается ниже. Сама не знает зачем, сама не знает почему. Что-то непонятное тянет её туда. Идёт и идёт. Последняя ветка у берега хрустит под её ногами. Непонятное влечение к этой реке ведёт, и Рюджин даже не замечает, как словно теряет контроль над телом. Вот-вот коснется воды ногой, но кто-то, кого не видит Шин глазами, хватает её за руку, оттаскивая назад. Рюджин мигом возвращается в реальность, выбираясь из сильной хватки. Девушка. Девушка с красивыми чертами лица смотрит на неё в ответ. Шин сразу узнает её по глазам. Таким знакомым. Кошачьим, привлекательным, бросающихся в первую очередь. Они ещё пару секунд смотрят друг на друга, не говоря ничего. Молчат, молчат и молчат. — Рю, — тихо, разрывая тишину, — джин? — Шин кивает, кусая нижнюю губу, не зная, что ей ответить. — Ого... Я, я не думала, что ты приедешь ещё раз. Ты так неожиданно пропала, как и твоя семья. Я думала, что что-то случилось. Ты похоже одна приехала, да? На автобусе? А то, машины я не видела, вы ведь всегда на ней ездили. Рюджин на секунду задумывается, прежде чем ответить. Йеджи не могла не видеть её семью — бабушка ездит сюда каждое лето, и на машине. Хван либо смотрит не в тот двор, либо бабушка машину теперь в другое, не видное место ставит. — Да, одна приехала, — Шин отвечает лишь на один вопрос. — А... А тебе не страшно одной в доме? Может, с тобой пожить? — не смотря на то, что они долго не виделись, Хван выражает переживание, даже помощь предлагает. — Я не одна, — удивлённо отвечает, — я с бабушкой живу. — С бабушкой? — Йеджи удивляется ещё сильнее. Ладонь Хван мигом оказывается на лбу Рюджин, плотно прижимается. — Температуры вроде нет, — убирает руку, — Рюджин, твоей бабушки не стало десять лет назад. Вы похоронили её здесь и больше не приезжали. Я даже помню, как мама меня заставляла на похороны идти! Рюджин, всё хорошо? Умерла? Бабушка? Но Шин же буквально десять минут назад рассказывала ей, как живёт в городе, как учится, о своих друзьях, о бывшем и нынешнем парнях, ведь давно с ней не виделась. Рюджин тут же рванула с места. Бежит к нужному дому, забегая в открытые ворота для машины. Ходит по двору, обходит дом, за беседкой смотрит, в соседский двор (заброшенный, к сожалению) — машины бабушки, такой ярко-синей, какой Рюджин её помнит ещё с семилетнего возраста, нигде нет. Шин бы сразу её увидела. Большую, яркую, очень заметную. Рука автоматически лезет в карман и набирает маме. Знает, что связи нет, но очень надеется, что поймут. Искренне надеется. Звонок проходит. — Мам? — молчание, — а, а где бабушка? — Бабушка? Слушай, Джин, я не знаю с кем ты там опять и где ты там шляешься, и под чем ты, но давно пора было перестать. Почему ты вспомнила бабушку? Ты никогда не хотела вспоминать о ней. — Мама, — более громко, переживающе, — где бабушка? — На кладбище, — с грустью, — ты ведь вроде туда поехала, да? Ты ряд не помнишь или на какой стороне кладбища могила? Ох, щас, я в записях найду... Рюджин бросает трубку. Связь пропала. Она убирает телефон, оглядываясь. И всё в её глазах резко меняется. Трава под ногами до ужаса высокая, чуть ли не по колено, а Рюджин и не слишком низкая, чтобы тонуть в покошеной траве. Значит, уже долго растёт, и никто её не косит. Беседка, около которой она остановилась, пока искала машину, вся ржавая, пластиковая крыша отвалилась и ветром улетела за разрушенный забор. Дом сильно покосило в сторону, окрас дома поплыл. Рюджин бежит туда. Дверь открыта, а судя по её состоянию, кем-то выбита, но никто внутрь не сунулся. Шин заходит, и половица тут же скрипит. Всё пыльное. Пол серый от слоя отходов. Проходит дальше, заворачивает в главную комнату, и везде всё в пыли. Стол, зеркало, небольшой диван, телевизор, печь, плита для готовки. — Бабушка? — тихо спрашивает Рюджин, — бабушка! Уже кричит. Оббегает ещё две комнаты, и бабушки нигде нет. Ни в спальне, ни в кладовой. В голове с болью появляются воспоминания. — Рюджин? — мама встаёт на колено рядом с семилетней Шин, чтобы быть одного роста. Вытирает слёзы дочери, приобнимая за плечо. — Рюджин, всё будет хорошо. — Я... Я хочу к бабушке! — Шин заливается слезами быстрее. Воспоминания проносятся быстро. Странный запах, куча могил, плачущие родители и другие родственники, какой-то мужчина с большим крестом на груди, а потом — она в машине, плачет и уезжает отсюда. В этой синей, большой, яркой, да такой, что режет глаз, машине. Позже отец перекрасит её в чёрный. Всё смутно. Слишком смутно. Мама перезванивает, звонок проходит, и Рюджин чувствует гудки. Она не отвечает, находясь в шоке. Она же буквально недавно общалась в бабушкой, была в чистом доме, видела её машину, кошеную траву, красивую беседку! Мама отсылает сообщение, которое еле-еле доходит. У Рюджин не открывается социальная сеть, она может читать лишь через всплывающее уведомление. «Ты скоро вернёшься? Так куда ты всё таки уехала?» Уехала? Она? Мама же была злая, сама её отправила к бабушке. Девушка собирает свои вещи в сумку. Мама на фоне что-то говорит, пытается отговорить, остановить. — Тебе не нужно туда! Рюджин, там дом заброшенный, там делать нечего! Ты делаешь это на эмоциях, не нужно. Шин не выдерживает, и, повернув голову к матери, зло выдаёт: — У меня там много старых друзей! Я их уже и не помню, из-за тебя, ты меня не пускаешь туда! Мне нужно освежить свою память! Рюджин стоит на автобусной остановке, слушая крики матери на неё. Не крики. Она просит её остановиться и никуда не ехать. Шин заходит в подъехавшую машину, и поворачивается лицом к матери. — Мне давно пора было проветриться! Рюджин выходит из дома и видит за калиткой Йеджи. Обеспокоенную, тревожущуюся и боящуюся. Шин мигом выходит к ней. Хван оглядывает её со всех сторон, думая, что в наполовину разваленном доме она могла повредить себе что-нибудь. Рюджин молча ждёт, когда та убедится, что с ней все хорошо. Старшая тяжело выдыхает, снимая груз с плеч, снимая мучающие переживания. — Всё впорядке, так ведь? — согласное движение головой, — ну и слава богу! Ох, точно! Тебя ведь давно здесь не было, много чего не помнишь, наверное. Давай я тебе всё покажу снова! — И Рюджин соглашается. Йеджи берёт её за руку, куда-то направляя. Рюджин много чего не помнит, и фрагменты из детства медленно всплывают. Хван рассказывает про то, что рядом начали строить ПГТ или даже целый город, и для строительства забирали очень много воды из местной реки, где они любили купаться в детстве. Поэтому это теперь не глубокая широкая река, какой её помнит Рюджин, а узкая и максимум метр в глубину. Но, к сожалению, строительство остановили и всё снесли, так как все здания были построены с ошибкой. Многие жители либо лежат под двухметровым слоем земли, либо уехали в соседние городки, например, реку переплыли; ту, что побольше, о которой они говорили раньше, ту, в которую эта маленькая речёнка впадает. Лодок у реки тоже нет — либо старые и почти развалившиеся, либо пустое место. Все рыбаки тоже уехали, больше никто поздним вечерком не будет громко говорить под окнами об улове и не раздавать килограммы свежей рыбы жителям. Йеджи показывает ей всю деревню, и они находили порядка трех километров в одну сторону и три назад. Рюджин никогда не задумывалась, что это место длинное. Длинное, но маленькое, и большая его часть — заброшенные дома, либо пустые участки, где разрушились дома без ухода от жильцов. Рюджин не даёт покоя только одно. Почему она думала, что мама отправила её сюда? Мама никогда не была с ней злой. Злой была всегда Шин. Бабушка умерла давно, дом заброшен, участок заброшен уже десять лет, но Рюджин видела и бабушку, и ухоженный участок. Почему её правда изначально была искажённой? Почему она увидела реальность немного иначе? Если она поехала сюда сама, то её что-то потянуло. Тянет сильно и непонятно что. Но понятно куда — к воде, к этой реке. Они прошли мимо семи колодцев, туда и обратно, но к ним, к воде, так не тянуло, как к исскуственному лягушатнику. Что это такое? — Тебе нужно где-нибудь поспать, — начинает очередной диалог Йеджи, когда они подходят к её дому. Старому, но ухоженному, выглядит, как новый. Хван останавливается, поворачиваясь лицом к Рюджин. — Не хочешь переночевать у меня? Мама будет не против. Шин соглашается. Выбора у неё нет. Только вот... А где её сумка? В доме не было. — Мне давно пора было проветриться! Прямо перед закрытием дверей Рюджин кидает синюю сумку в руки стоящей маме, смотрящей на неё слезящимися глазам. Она её ловит, и Шин, наплевав на всё, скрывается где-то в автобусе, что тронулся с места. Рюджин кидает телефон на сидение, садясь на рядом с ним, соединённое. Интернет у неё ловил ещё далеко от Инчхона, но Шин не сидела в телефоне, когда они отъехали на пятнадцать километров от пригорода. Мать начала написывать постоянно, и Рюджин устала от этого. Воспоминания медленно всплывают. Девушка остаётся у подруги детства. — Что это? — интересуется Рюджин, указывая на левую ладонь Йеджи. Длинный шрам оказывается где-то в середине ладони, смещаясь ближе вправо. Словно ей чем-то руку проткнули. Шрам с двух сторон. Что-то жуя, Хван поднимает руку, смотря на свою ладонь, как будто в первый раз. Пожимает плечами, бухтя, мол, что-то из детства, с того времени, как Рюджин «пропала» из её жизни. Шин соглашается, ей нечего ответить. Они какое-то время не спят, обсуждая моменты из прошлого, смеясь, и смотря что-то по телевизору. Но время уже к двум часам ночи (так показывают электронные часы, стоящие на тумбочке), и Рюджин, привыкшая к хотя-бы какому-то режиму, уже клонит в сон. Шин засыпает быстрее, чем хозяйка комнаты, повернувшись к ней спиной. Рюджин долго вертится, ей снится кошмар. Она судорожно дышит, чувствуя себя паршиво. Шин просыпается от очередной страшилки, видя перед собой Йеджи. Младшая лежит на спине, руки по швам, и ноги ровно. Не похоже, что она крутилась, что ей снился кошмар. Она заснула в не настолько ровной позе, да даже не на спине! Как она могла так лечь? Или её так положили? Хван нависает над её лицом. Тяжело, горячо дышит, опаляет лицо Рюджин. Они молча смотрят друг на друга. Глаза Йеджи горят чем-то оранжево-жёлтым, прямо светятся, Шин чувствует это. Это ослепляет. Медленно переводит взгляд на тумбочку, на часы. Три часа ночи. Ровно. Рюджин закрывает глаза, стараясь спрятаться. Время переходит на минуту, Шин перестаёт чувствовать тепло, открывает глаза, и Йеджи уже рядом лежит, сопит. Но ни шорохов, ни движений Рюджин не слышала и не чувствовала. Что это было? Рюджин не может уснуть до пяти утра. Йеджи все это время крутится и мычит во сне, и вообще не похоже, что она просыпалась и что либо делала. Хван закидывает руку на Шин, и та наконец-то может уснуть, почувствов невидимую защиту. Тепло, приятно, комфортно. Просыпаются они где-то через четыре часа, ближе к девяти. Из-за разговоров родителей Йеджи под окном. И вновь выходят на прогулку. А больше заняться нечем — связь плохая. И вдруг что-то мелькает в голове Рюджин, очередное воспоминание из детства. — А может, — обращает на себя внимание, — искупаемся? Пусть и в лягушатнике, зато повеселимся! Но Хван наотрез отказывается. Рюджин ещё с самого начала заметила, когда она остановила её после самого приезда — Йеджи обходит эту реку стороной, и когда показывала деревню, обошла это место стороной, пока Шин вновь спустилась к воде, потрогав на температуру. К слову, была уже тёплой. Купаться можно. Шин не успокаивается. Было жарко, они уже с самого утра все потные, земля за пару секунд прогрелась, от первых лучше, и искупаться было самое то! Но Хван отказывается на каждое предложение. Рюджин предлагает и через десять, и через тридцать минут, и через час. Йеджи уже медленно начинает злиться, Шин это замечает. Это злит обеих. Они идут по узким улицам и отказываются разговаривать друг с другом. Непонятные чувства вспыхивают в сердце Рюджин, когда они вновь проходят мимо речки и Йеджи вновь отказывает ей. Шин начинает злиться серьёзно. — Да что с тобой? Тебе так сложно искупаться? Ты плавала лучше всех в детстве, как искуссный пловец! Камон, Йеджи, давай! — Ты просто ничего не понимаешь. Они остановились. Смотрят друг на друга с пылающей злостью в глазах. — Да! Я ничего не понимаю! Потому что кое-кто, прямо сейчас смотрящий на меня, как тупой баран, ничего мне не рассказывает! Йеджи злится следом. Хван хватает Рюджин за руку. Крепко, сильно. И куда-то тащит за собой. Шин сопротивляется, противится, но не может провостоять силе Йеджи. Она словно стала сильнее в десять раз, чем крупный взрослый мужчина. Рюджин не может и шага в сторону сделать, Хван тащит следом и не даёт уйти. Они спускаются к реке, только со стороны леса. Где нет аккуратного, пусть и заросшего зеленью, берега. Старшая останавливается. Пару секунд молча смотрит на Рюджин. И толкает в воду. Шин полностью промокает, как телефон. Вся влажная, вся мокрая, и вся холодная. Вода уже не вчерашней температуры. Да что вчерашней! Она ещё утром была тёплой, Шин трогала её. Холодная, как в Северо-Ледовитом океане, словно Рюджин плавает среди огромных льдин. Девушка вылезает из воды, готовая прикончить Йеджи прямо на месте. Тяга к реке усилилась лишь сильнее, не смотря на то, что она по голову окунулась. Наоборот. Это не помогло, её тянет сильнее. Хван останавливает её, с той же силой удерживает правую руку. Йеджи подбивает ноги Рюджин, заставляя упасть. Шин падает рядом с каким-то толстым пнём. Йеджи всё ещё сжимает её руку, прижимая к спиленной части пня. Рука Шин готова вот-вот покрыться занозами. Хван достаёт карманный, совсем небольшой перечинный ножик. И раскрывает. Рюджин охватывает паника. — Нет-нет-нет! — начинает кричать в страхе Шин, когда рука Хван с ножом заносится над прижатой ладонью Рюджин. Она пытается убежать, пытается вырваться, но ничего не получается. — Прости! Прости, что я уговаривала тебя искупаться, что докучала! Не надо, пожалуйста, Йеджи! Перестань... — она поднимает руку выше. Удар будет сильнее. — Перестань, пожалуйста! Йеджи, мне страшно! Хван не слушает. Её глаза пустые, холодные, без эмоций. Воспоминания снова всплывают в голове Рюджин. Йеджи всегда была такой — тихой, закрытой. Все моменты в её голове, где она смеётся — фейк. Теперь все эти воспоминания, со смехом и улыбками Хван, сменяются на её воспоминания с пустым лицом, без эмоций. Нож приближается к ладони, Шин закрывает глаза в ожидании боли, но её не ощущает. Рюджин со слезами в уголках открывает глаза. Страх не исчезает. Йеджи уже стоит в стороне. Её ладонь, насквозь проткнутая ножом, прибита к пню. Рюджин встаёт на колени, второй рукой хватаясь за рукоять ножа. Или... Не хватается? Рука проходит сквозь нож, Шин не может его взять. Что-то непонятное происходит. Рюджин на секунду кажется, что она спит, как раз боли нет. А вот страх — вполне реальный. Йеджи молча смотрит на то, как мучается Шин, стараясь убрать ладонь, схватится за нож. Её ладонь жгёт. Если у Рюджин не болит, то у Хван — ещё как. Шрам медленно исчезает с ладони. Хван делает два шага, резко схватившись за нож, вдавливает в дерево сильнее, рывком доставая. Крови на лезвии нет, на дереве тоже, и на руке Рюджин её не видать. Шин смотрит на рану. Быстро затягивается, словно заживление раны в ускорении. Шрам образовывается быстро, прямо в середине ладони, некрасивый, шершавый, неровный. Рюджин с гневом и ненавистью в глазах смотрит на Хван, с очень сильным непониманием. Замечает ладонь Йеджи. Теперь без того уродливого шрама, словно он передался ей. Шин ничего не понимает, может только удивлённо хлопать глазками. Нога старшей оказывается на плече Рюджин. Не сильно упирается, но Шин и не может сопротивляться. Пинает. Рюджин, как мешок, скатывается назад в воду, и ладонь тут же обдаёт болью. Как будто руку проткнули. Теперь боль ощущается, сильная, жгучая. Что-то непонятное прижимает Рюджин ко дну. Она и не думала, что сразу с берега идёт обрыв на полтора метра. Пытается подняться, но рука болит, а тело отказывается всплывать. Хочет кричать от боли, но сквозь толщу воды не может. Груз пропадает, и Шин может подняться. Тяжело дышит, жадно глотая воздух после чувства удушья. Йеджи с улыбкой смотрит на Рюджин. Рюджин со всей злостью смотрит на Йеджи, начиная медленно игнорировать боль в ладони. Выходит из воды, полностью промокнув, приближается к ровно стоящей Хван. Крепко хватает за футболку на груди, тянет на себя, словно хочет её опрокинуть. Пару секунд молча смотрит друг другу в глаза. — Какого хрена ты это творишь? Что это вообще такое? Почему рана так быстро затянулась, зачем ты меня толкнула? Йеджи по-глупому улыбается, так считает Рюджин, и лыбится на гневную физиономию Шин. — А ты так и не поняла? — Хван меняется в лице, хмурит брови, хватая Рюджин за футболку в ответ. — Это твоя вина. Ты во всём виновата. Голос Йеджи начинает звучать как-то неестественно, отдаёт в голове Шин эхом, словно они стоят в подъезде или пустом помещении. Глаза Хван вновь какие-то неестественные. Жёлтые, с горящим огнём, светящиеся, и сейчас, почему-то, тянущие к себе. — Что? — Ты во всём виновата, ты во всём виновата, ты во всём виновата, ты во всём виновата, ты во всём виновата, ты во всём виновата, ты во всём виновата, — бесчисленное количество раз повторяет Йеджи, смотря прямо в глаза Рюджин. От голоса Хван у младшей начинает сильно болеть голова, как будто ей с помощью этого голоса стучат по голове, только изнутри. — Про... Про что ты? — Вспоминай. И что-то вновь бьёт изнутри. Рюджин резко вспоминает — Йеджи никогда не было на похоронах её бабушки. Накануне они купались вместе на этой речке, и Хван нырнула, больше он вынырнув. Зацепилась за что-то, а Шин сразу и не поняла, что случилось что-то плохое. А когда поняла, было слишком много поздно. Пока тело Йеджи не могли найти (течением снесло), её рука, ладонь, проткнулась чем-то острым, вроде, розочкой от бутылки пива. И бабушка Шин умерла от новости, что прямо рядом с её домом, буквально в паре метров, умер ребёнок, и не абы какой, а Йеджи. Йеджи она узнала хорошо, лучшая подруга внучки же! И тут такое... И на похоронах Рюджин плакала не из-за бабушки, а из-за Йеджи. Она хотела не к бабушке, а к Йеджи. Резко вспоминает, что её бабушка никогда не была типичной, какими их все представляют — заботливые, любящие. Рюджин постоянно получала от неё тряпкой по шее, рукой по плечу и много чего ещё. А Йеджи, как единственный хелпер в окружении, всегда поддерживала Шин, всегда была ей ближе, чем кто-то ещё. Словно с её головы кто-то стёр все эти воспоминания, и что-то непонятное, сидящее в Йеджи, пробуждает в Рюджин ту реальность, о которой она никогда не догадывалась. Стоп... Если Йеджи утонула, и даже её бабушка умерла от этой новости, мол, сердце не выдержало, то кто прямо сейчас стоит перед ней? Это точно Йеджи, эти глаза ни с чем не спутать. Точно она! — Стоп, — выходит из некого транса, — ты ведь... — Моя мать не смогла смириться с моей смертью. Вызвала какую-то чертовщину, что возродило меня, но в обмен оно получило своё — моё тело. Ты ведь просыпалась ночью, точно просыпалась. Ровно в три я теряю контроль и он выходит, это были условия контракта кровью. Я могу его сдерживать, но, блять, рядом с тобой он словно сильнее, потому что из-за тебя меня не стало, из-за тебя он получил тело, из-за тебя он получил свободу! Я сразу поняла, что ты не такая. Меня тянуло, и тянет к тебе, прямо как тебя тянет к воде, — Йеджи отпускает ткань, — тебя тянет к воде, потому что ты убила меня там. — Йеджи, — испуганно одёргивает Рюджин. Глаза Хван начинают гореть сильнее. Это уже точно не Йеджи. Она смотрит молча, пристально. Только сейчас до неё доходит, что весь их диалог Йеджи не открывала рта. Она... Она говорила с ней в мыслях? Она была в её голове? Похоже, Хван не шутит, и в ней точно живёт что-то не материальное, что-то выдуманное, но существующее. Не из этого мира как будто. И это что-то будит в ней все мысли и разрушает все представления о реальности. Кто-то засадил в ней фальшивые мысли, фальшивую жизнь, фальшивую реальность, и она все десять лет жила, думая, что всё настолько радужно. — Многие жители уехали сразу же, как увидели меня. Живую, радостную, говорящую с ними. А все, кто остались, терпели выходки этого существа, терпели меня посреди ночи, смотрящую в их окно, и иногда пробирающуюся в дом. И либо сходили с ума, либо тоже уезжали. А я привязана к этому месту, и уехать никуда не могу. И пропасть. Резкая, неожиданная. Рюджин не помнит, как оказывается в доме Йеджи, как началась гроза за окном, и почему раненную ладонь начинает обдавать огнём. Жгучая боль появляется вновь, и Шин едва сдерживает слёзы. Как она оказалась на кровати Хван, а может, ей всё это приснилось, и она только проснулась? Но ладно ранена, с этим ужасным шрамом, и болит, прямо как после речки. Но одежда уже сухая, как и кожа, как и волосы. Словно Рюджин пару минут не утонула, не захлёбывалась. Йеджи заходит в комнату. Не спеша рассшагивает, и с сильным громом приближается к Рюджин, словно телепортируется. Молча садится рядом. Тихо, спокойно, и смотрит на Шин прожигающим страшным взглядом. Берёт в ладони лицо девушки, направляя голову на себя. Смотрит в душу, прямо как у реки, и глаза вновь светятся. — Я больше не могу подавлять это, — уже говоря вслух, а не в голове Рюджин, шепчет старшая, — Рюджин, ты ничего этого не вспомнишь наутро. Ни того, что видела меня, ни случая у реки, и даже то, как приехала сюда. Ничего и никого помнить отсюда не будешь. Я буду любить тебя до утра столько, сколько будет нужно мне. Понятно? Рюджин вся дрожит. Ей страшно потерять память вновь, страшно потерять память о настоящей реальности. — Понятно... — едва выдавливает из себя, дрожащим и неуверенным голосом. — Ты девственница? — Рюджин сильно напрягает вопрос, и она, нехотя, кивает. Теперь желание убежать очень быстро возрастает, — очень жаль. Йеджи толкает Шин, заставляя лечь на спину, спешно подминает под себя. Теперь Рюджин понимает значение слова «любить», и то, что она будет делать это столько, сколько захочется ей, просто омерзительно! Хван горящими жёлтыми огнями смотрит на лицо младшей в последний раз. Девушка разрывает шорты, мешающиеся на Рюджин, и той становится не по себе. Если она так просто расправилась с тканью, даже не дрогнув, то, наверно, и удерживать Шин на одном месте особого труда не составит. Убежать не выйдет. К сожалению. Как бы Рюджин не хотела, ей приходится лишь смириться и принять ту реальность, которую она в упор не видела. От нижнего белья Йеджи избавляется похожим способом. Остатки ткани оказываются за пределами кровати. Хван сползает вниз, лицом устраиваясь между ног Рюджин. Шин не возбуждена и не готова, совсем, и Йеджи хотя-бы постарается исправить это, чтобы снизить боль. Но сама знает, что долго тянуть не сможет. Это сдерживать невозможно. Это — животное влечение, которое постоянно было внутри Йеджи, и если раньше у неё получалось сдерживаться, то рядом с Рюджин это стало невозможным. Шин вырывает переключатель из Хван, и эта тяга становится невыносимой. Чёрт, сидящий внутри, хочет не только прогулки в теле посреди ночи. Он хочет кое-что больше. Хочет настоящего, животного и страстного, чтоб его, секса. Язык Йеджи проходится между половых губ, и что-то внутри бьёт током, сигнал «возьми и натяни её» приходит в силу, но Хван всё ещё держится. Неуверенно проводит по примерному месту, где должен быть клитор, и получает ответный вздох. Она нашла то, что нужно. Проводит ещё, ещё и ещё. Рюджин начинает медленно нравится, но непонятное чувство глубоко внутри старается игнорировать удовольствие, которое нравится телу, и пытается сказать, что трахаться с Йеджи, которая пыталась убить — неправильно, и оно никак уж не нужно. Удовольствие сильнее, оно побеждает это чувство. Хван занимается этим совсем недолго. Может минуты две с половиной, но Рюджин медленно начинает намокать и привыкать к приятному чувству языка Йеджи на клиторе. Но та, руша все ощущения, отстраняется, становясь на колени, оказывается между так по-блядски разведённых ног Шин. Рюджин только сейчас понимает, как выглядит, и в чувстве стыда пытается свести ноги, но Йеджи между них очень сильно мешает. Старшая чуть-чуть спускает свои шорты, вместе с нижним бельём, и Рюджин, пусть и в темноте, замечает сильно твёрдый член. Но... Йеджи же вроде как девушка? Она точно девушка! Но, как тогда объяснить это? — Это небольшая побочка от чёрта. Точно, Йеджи же читает её мысли, и тут же отвечает на вопрос в голове Рюджин. Что-то длинное, и по ощущениям Шин, очень толстое и невходимое, оказывается в ней. Разрывающие ощущения наполняют её с ног до головы. Неприятные, вызывающие дрожь боли и омерзения ситуацией. Но уйти уже никуда нельзя. И она, даже не подождав хотя-бы с пол минуты, начинает двигаться. Резко, грубо. Так, как хочет этот чёрт. А хочет от успокоить свою животную потребность, используйте человеческое тело, и получить удовольствие, а судьба и чувства другой людишки, просто попавшейся ему, его не сильно беспокоят. Рюджин чуть-ли не кричит от боли. В уголках глаз выступают солёные капли, катятся по щекам. Но это уже не Йеджи, чтобы сочувствовать Шин, чтобы остановиться и успокоить. Это что-то потустороннее в ней, что-то неественное и очень безобразно, прямо таки дьявол. Двигается грубо, жёстко, используя Рюджин, видит в ней лишь что-то мясное, совмещённое с кожей и костями. То, что можно использовать в свое удовольствие, ради этого минутного чувства наслаждения. Шин противно, слишком противно от осознания этого, и ничего она поделать с этим не может. На часах бьёт ровно три ночи. Эти ужасные часы. Движения тазом Йеджи ускоряются до невозможности, Рюджин уже не сдерживается, кричит, срывая голос. Минута. Минута проходит, и Шин больше ничего не помнит. Проваливается в какую-то пустоту, бездну, и молча падает. Все ощущения пропадают. Ни боли, ни облегчения. Спина ударяется о что-то твёрдое. Трава окутывает её тело. Девушка просыпается посреди высокой травы. Поднимается с осознанием того, что почти ничего не помнит. Почти. Она помнит Йеджи. Помнит, как приехала, помнит, как они гуляли, помнит её нависшую в три ночи, помнит, как она пробудила в ней воспоминания и настоящей реальности. А больше — ничего. Не помнит, кто она такая, зачем она и откуда. Смотрит на себя — на ней чужая одежда (это одежда Йеджи, в которой она была в их последнюю ночь вместе, это она помнит), и больше она никто, и звать её никак. Убийца да и только. Она оглядывает место, где проснулась. Рядом лежат доски, похоже, после разрушенного дома. Оглядывает участок. Это был дом Йеджи. Судя по всему, прошло не так уж и много времени. Это изменила реальность, изменила всё. Переступает упавший забор, и видит кладбище. Что-то непонятное тянет туда, влечёт. Ей ничего не остаётся, как пойти по чувствам. Она ничего не понимает, ничего не помнит, и не знает, как здесь ориентироваться. Все дома вокруг заброшенные. Деревня вымерла. Добирается до царства погибших, продолжает идти туда, куда тянет. Могила. К ней тянуло, к неё останавливается. «Хван Йеджи» — с трудом вспоминает буквы и читает. Она смогла. Смогла изменить реальность, и всё пришло к тому, что должно было быть. Рядом с могилой девочки ещё два места, и к счастью, пустых. И девушка надеется, что они навсегда будут пустыми. — Девушка? — двое людей, по всей видимости, супруги, спустя какое-то время подходят к могиле, около которой устроилась Рюджин, усевшись на земле. — Что вы здесь делаете? Выглядите не очень. Вам нужна помощь? — спрашивает обеспокоенная женщина, сильно похожая на маму Йеджи, только словно через десять лет. Но Рюджин ничего не отвечает. Видимо, она пропала и с воспоминаний других, не только со своих. Шин отрицательно кивает и поднимается, собравшись уйти. Ей больше нечего тут делать.