Sea Mither

      Торгестр заскользил ладонями по ее животу.       — Великаны, — глухо пробормотала Сенуа, приподнимая бедра, и снова повторила: — Великаны.       Он не понимал, позволяла она ему или нет, но все равно погрузился пальцами в ее складки. Они были влажными, и он знал, что это значило: Сенуа была готова, даже если так не думала.       Торгестр помедлил. Одну ладонь он вернул назад, к небольшой груди, и накрыл сосок.       — Остался Тиран, — успокоил он Сенуа. — Еще несколько дней пути.       Сенуа невнятно замычала. Может, она вспомнила, куда они шли, а может, и не забывала – Торгестр не знал. Он многого не знал о Сенуа, кроме того, что она рабыня, которую отец принесет в жертву, если только Торгестр не сумеет убедить его поверить ей. Но все это должно случиться позже; сейчас ему не хотелось думать о будущем.       Он направил себя в Сенуа, но застыл, когда она прошептала:       — Мой народ тоже боится великана. Он живет в море, как Саегеирр.       Торгестр собирался отстраниться, но Сенуа развела ноги шире и обхватила его бедра. Он оперся на правую руку и тяжело вздохнул, когда погрузился внутрь нее полностью; кровь в венах вспыхнула, словно превратилась в жидкий огонь.       — Как его зовут? — Он двинулся вперед, затем назад, очень медленно, медленнее, чем рассчитывал. Больше, чем желание, его вел страх: если Сенуа испугается, она уйдет.       — Наклави. — Сенуа выгнулась в спине. Ее глаза в темноте сверкали. — Он и лошадь, и человек. Он заставляет соленую воду вздыматься… Он вызывает шторма и бури в море.       Торгестр представил четвероногих нёкки, заманивающих в темные воды людей. Он нагнулся и прижался губами к плечу Сенуа.       — Он охотится на твой народ?       Сенуа крепче вцепилась в него. Торгестр просунул руки ей под спину и поднял, усаживая себе на колени. Сенуа задрожала, проглотив стон; ее голос стал слабым, а частое дыхание прерывало слова, стоило ему толкнуться:       — Ты охотился на мой народ. Наклави насылал мор… — Она вытянула шею. — Наклави… губил урожай…       Сенуа не давала целовать себя в губы, и Торгестр послушно целовал шею. Когда Сенуа говорила, ее горло изнутри дрожало так же, как она сама, когда он оказывался особенно глубоко; он бы желал верить, что ей хорошо, но все равно не верил – было в прошлом Сенуа что-то, о чем она не рассказывала, и там было намного лучше, чем теперь, чем с ним.       — Если ты победишь Тирана, ты победишь и Наклави. — Торгестр нахмурился – мысли ускользали, хотя он изо всех сил старался остановить их. Удовольствие, расцветающее в нем, ширилось и росло; оно вытесняло остальное.       — Нет, — качнула головой Сенуа и надавила на него. Торгестр лег, она легла на бок рядом и укусила ребро собственной ладони, когда он ускорился. — Он не выходит на сушу, а летом в пучине его держит…       Сенуа вскрикнула; она была податливая, мягкая, теплая, и Торгестр думал, что ее безумие – злое проклятье, накатывающее, как волны в прилив. Когда он сражался с ней, он считал, что Сенуа никчемная, а когда она привела его к драуграм – что безрассудная, но потом все изменилось. Он догадался, что Сенуа во тьме. Торгестр с ней, а она – с фуриями. Всегда с фуриями.       Это было несправедливо и жестоко, но таков мир. Каждому в нем доставалась своя боль.       Сенуа сжала кулаки и застыла. Торгестр больше не сдерживался – он бился об нее, кожа к коже, неустанно, но недолго, и уперся потным лбом ей в лопатку, как только закончил. Между ними было липко, жарко, вязко и пахло потом и солью.       Помолчав, Сенуа часто заморгала и благоговейно произнесла:       — Его удерживает Мать моря. Мать моря единственная, кто побеждает Наклави… из года в год.       Торгестр закрыл глаза. В крепости Боргарвирки не было никакого моря, только унылая, злая зима, но туда приходил великан, и он ждал подношение. Отец умел обращаться с ним, кормить его, но не умел бороться.       А Сенуа… Сенуа могла.       Он выскользнул из нее, и она тут же сжалась, обхватив себя руками. Торгестр зарылся носом в ее волосы, вдыхая дух далекой земли, на которую пришел, чтобы грабить и убивать; которая отпустила его, чтобы он дал клятву прекратить жертвоприношения.       — Ты – наша Мать моря, — прохрипел он и ей, и фуриям, и тьме.       Он верил, что они услышали.