Свобода–а какой ценой?

Безликая бездна сжирает всё без остатка. Падая в нее, можно лишь кануть в отчаянье, которое пожирает твою душу, вплоть до последней искры, огня надежды. Канешь в бездну хоть раз–не взлетишь уже никогда. Темнота в падении докрадывается до самого мозга, до самых дальних его уголков, освобождая все самые мрачные, мутные мысли и воспоминания. Смерть? Смерть иная. В сливание с ней, чувствуешь призрачное умиротворение. Умиротворение до костей, что пробирается так во всё тело. А канув в бездну, ты обретаешь лишь боль, невменяемое, вечное страдание души. И словно безмолвная вечность, ты тонешь в своих мыслях. Пустоту в душе заполняет лишь пустота безды и горе сожаления. Падение отражается глухим стуком. И болью в сердце, на коем лежит непосильный груз. С такими ощущениями подскакивая на собственной кровати, просыпается человек. Уже тьма не бездны, а сестрицы Луны, что так добро отражает свет прямиком звёзды, небрежно рассыпанные по бескрайнему небосводу, дает понять, что недавние событья–бренный кошмар, из-за на брошенного в один миг груза. Груза и немой боли, что по всей душе распространяется, словно та извечная бездна. Ведь упадешь хоть раз–не взлетишь уже вовеки. Слёзы горечи, уже не прикрытые никакими дневными лучами Солнца, дарующей Сэлиасет, след за следом скатываются по недвижимым щекам. Может ли все таки убить нервозность? Могут ли убить нервы, что так отчаянно сломались, будто про самом рождении? Морально–да. Физически–к сожалению или счастью–нет. Но шаткие нервы сломались настоль сильно, что сон не придет явно до самого рассвета. Вновь встав на пол, плотно проложенный из бревен, ноги свободно пошли к порту. Оглянувшись на дом, с горечью понятно, что это не то, что она бы предпочла называть "домом". Скорее строение, по виду которому так истошно, вплоть до хрипа кричит душа. Пшеница, под лунным светом так и блестала завораживающим золотистым мерцанием под беспечный, свободный и такой беззаботный ветер. Именно то, чего не хватало тому, кто обошел эту пшеницу, входя в сарай. Сарай, с искусно сделанной статуей бога-фараона. Но кажись, сам Бог не столь искусен, раз поддерживает подобные вещи, как рабство, список для казнь и выпыривание людей за пределы своего города. Неуважение к самому главному Богу среди людей или познания лишнего карается списком для казней. Но ведь разве людям не нравиться Бог–то это проблема самого Бога, а не людей? Много подобных мыслей летело в голову приводя к самым различным рассуждениям. Она была уже давно в этом мире, но так и не смогла избавиться от терзающих души мыслей, постоянно забивая из чем либо другим: рубка дерева, исследование новых территорий с ее новым товарищем, даже самая легкая добыча ресурсов и учение навыков боя. Не давая себе почти продыха, и возможность под ползания самых мрачных мыслей нагружая себя из дня в день. Оставляя время только на поесть. Но ночью начиналось все то, чего она избегала днём: гнусные мысли никуда не делись, они лишь таятся в глубине души, делая непосильный камень. И так изо дня в день все тяжелее работать, когда не помнишь даже, когда в последний раз высыпался. Ожидание свободы было таким тягостным и по ощущением ненавистным ожиданием, переливающимся в вечность. Но теперь свобода, коль далась такой ценой–намного хуже, больнее и не терпимее. Вечность–понятие не столь растяжимое, сколь непонятное. Раз так, то разве нет ничего более ближе к вечности, чем само небо? Рассвет. Время восхода солнце, что так тягуче тянет за собой новые краски неба, переливая их в яркие, ослепительные и завораживающие оттенки красного и оранжевого. Именно таких моментов не хватало раньше, но сейчас не хватает еще более дорогого для сердца. Те люди, и того человека, что так рьяно похож на Абди. И правда: ближе к вечности нет ничего, кроме самого небосвода.