Дело не в Полине?

«Была бы возможность, так бы и остался тут стоять» – проговорил про себя Антон, стоя в забитой людьми школьной раздевалке и глядя в запотевшее окно, за которым не было видно ничего, кроме качающихся из стороны в сторону веток деревьев и блекло светящей луны. Но такой возможности не было, и он неохотно начать расстегивать тёплую куртку, как гусеница, которая совершенно не хочет становится бабочкой, вылазит из кокона. Объемный пуховик делал худое тело Антона визуально в несколько раз больше, создавая осязаемое ощущение защищённости от всего мира, поэтому снимать его и выбираться в школьный мир, полный интриг, расследований и сплетен давалось с великим трудом. Последнее время в школе все шло из рук вон плохо. И речь не об учёбе, с ней у Петрова все было нормально. Речь о внезапно образовавшихся сомнениях, страхах и непониманиях с такими, казалось бы, близкими друзьями. Полина и Рома. Эта пара никак не могла выйти из головы Антона. Товарищи? Или уже враги? И с Полиной, и с Ромой, дружба началась давно, ещё четыре года назад, как только Петров перевёлся в школу. Хоть с Пятифановым он подружился при очень странных обстоятельствах, – драке, – общение пошло сразу. Их взгляды на мир кардинально отличались, но это не мешало им быть близкими друг другу в высшей степени дозволенного. Казалось, что вопроса "А можно?" в их взаимоотношениях не существовало. Антон знал, что ему можно все, как и Рома не сомневался, что ему дозволено все, что в голову придёт, от шуточной драки до поедания всей еды в холодильнике друга. Но что-то, оказывается, Петрову было нельзя. Судя по всему, даже категорически запрещалось, и это и стало причиной таких резких недопониманий и изменения привычной реальности.

***

За три месяца до текущих событий Что было неизменным, так это Ромкин внешний вид. Никакие нотации не могли повлиять на то, чтобы он пришёл в школьной форме. Этот день снова не стал исключением: Пятифанов зашёл в класс с опозданием, звонко хлопнул ладонью об Бяшину в качестве приветствия и сел рядом с ним. Учительница замолкла на несколько секунд, оглядывая Рому с головы до ног, и начала тараторить своим визгливым голосом о важности школьной формы, о скором отчислении Пятифанова, о том, что в Советском Союзе никто из учеников себе такого не позволял. А в конце добавила, что наверняка Бяша способствует тому, что Рома совсем от рук отбился и наказала пересесть к Антону, так как все места с девочками отличницами уже были заняты другими хулиганами. Пятифанов сел на указанное место, уже сам разглядывая свои спортивные штаны и кофту так, как будто видит их в первый раз. Тогда-то все и пошло наперекосяк. По-началу Антон был только рад появлению соседа по парте: сидеть одному не давало возможности коротать уроки веселее. Несколько дней они развлекались как могли: играли в «Морской бой», пародировали выскочек и помогали друг другу с тестами. Антону теперь и просыпаться было в радость, как будто мотивация ходить в школу возросла с появлением соседа по парте. С ним было спокойно, хорошо и весело. В один из сентябрьских дней Антон отошёл на перемене с Полиной; они оба смотрели «Стилет», новая серия которого выходила каждую среду, и обсуждали развитие сюжета. Они облокотились о стену коридора и, как малые дети, начали эмоционально рассуждать насчёт поступка главного героя в новом эпизоде. — То, что Стилет положительный и дофига умный персонаж не означает, что он действует только в рамках закона, Полина. Это же идеальная дилемма в сюжете: он стереотипно правильный, но может пойти на крайние поступки ради справедливости... Петров бурно пытался донести свою точку зрения девушке не замечая, что она почти его не слушает. Полина склонилась ближе к нему, без конца поправляя юбку и метая мечтательный взгляд от его глаз до губ. Девушка будто не понимала, как выглядит со стороны, или наоборот пыталась показать свою заинтересованность по максимуму. Любой парень сейчас завидовал бы Антону и проклинал бы его всеми возможноми словами, если бы заметил; Морозова, казалось, пленила всех без исключения: деликатная, нежная и интересная девушка отличалась ещё и точеной фигурой, большими наивными глазами и шикарными длинными волосами, оставляющими после себя ежевичный приторный шлейф. Антон не заметил даже насквозь сверлящего взгляда соседа по парте. Звонок прервал его монолог, Полина кратко ему улыбнулась, обещая продолжить эту тему на следующей перемене, и парень вернулся на свое место, не успевая обдумать странное поведение подруги. — Ты, — тихо выдавил из себя Рома, отрывая заусенцы с пальцев, — Больше не говори с ней так. — Так – это как? — непонимающе возразил Антон, несводя глаз с собеседника, пока тот не удосуживался даже взглянуть в его сторону. Не выдержав долго паузы, Петров повторил вопрос. В его голове сюжета «Стилета» уже как не бывало; мысли занимали только острые черты лица Пятифанова, длинные ресницы и выпуклые скулы. — Она мне нравится, понял? Запал я на неё. Ещё раз увижу, как обжимаетесь – убью. Сердце пропустило удар. Петров замялся, не находя, что ответить. Рома? Запал на Полину? Все это не укладывалось в голове. Какая-то горькая, мерзкая обида застряла в горле, а кулаки сжались до такой степени, что и без того бледные костяшки побелели и выступили сквозь кожу. Но ударить Пятифанова совсем не хотелось. Он злился на Полину, на них обоих, на себя самого. Тонкая нить беззаботного мышления оборвалась в тот момент, уступая дорогу бесконечным терзающим мыслям и попыткам разобраться в себе. Так и начались эти три месяца настороженных взглядов Ромы и однозначных намёков Полины. Только почему-то с каждым днем запах ежевики и тёплого какао, исходящий от девушки, привлекал все меньше, чем запах дешёвого парфюма и хвои от Пятифанова.

***

Пока Антон шёл по школьному коридору, в ноздрях воевали как минимум пять схожих резких ароматов женский духов. «Жасмин, ноты ладана, бергамот, пачули, кедр – перечислял про себя парень, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, – В этих ароматах максимум по три ноты на каждый слой, отвратительные дешёвки, за что их так любят?» Ароматы играли огромную роль в жизни Петрова. Они являлись основной ассоциацией, главным образом влияя на восприятие людей. Одношкольницы, встретившиеся ему по пути к нужному кабинету, пахли почти идентично. Почти все девчонки для него были схожи по запахам, которые он отлично умел различать. Иногда ему даже казалось, что по шлейфу, текущему за человеком, можно уловить его расположение духа. Так было и сейчас. Подходя к другу Антон тотчас уловил, что привычный запах хвои в этот раз исходил более мягко, перебиваясь с фетором жженых спичек. Ромины губы растянулись в улыбке при виде товарища, и он протянул руку для приветствия. Не отдавая себе отчёта, Петров пожал её, не отпуская ладонь дольше, чем следовало бы. Мыслями он был в другом промежутке времени, когда дружить было проще. Когда воспринимать Пятифанова как друга было проще. Сейчас все по-другому. Это ведь нормально? Нормально, что рамки дружбы совершенно размыты? Что сердце сжимается при виде Роминой ревности к Полине? — Здарова, брат! Ну как ты, сегодня вечером всё в силе? Идём к тебе? Антон уже и забыть успел об их договорённости идти сегодня играть в приставку. На самом деле это уже стало своего рода традицией: парни приходили к Петрову, по пути закупаясь чипсами. Времяпрепровождение начиналось с обычной игры в приставку, а потом перерастало в нескончаемые диалоги, им всегда было, что обсудить. После таких вечеров на душе всегда оставался приятный осадок, но от чего он настолько приятный Антону не было ясно. Иногда он, засыпая, вспоминал Ромин смех и улыбку, и глупо улыбался сам. — Да, конечно. Ты точно не сможешь пораньше? — Неа, днем быть дома, как штык. Иначе мамка так задаст, даже представить страшно. Пока не сделаешь всю домашку, никаких гулянок! — спародировал Рома, и Антон звонко засмеялся с его недовольного выражения лица. Ромина мама и правда на вид была куда более добродушной, чем являлась на самом деле. Несколько раз Антон застал их ссоры, пока гостил у Пятифанова. Её тембр голоса, обычно мягкий и глубокий, как свежий мед, становился настолько полным ярости, переходящей в визг, что Петров сам сжимался со страху, не понимая, как друг ежедневно выдерживает эту тираду. Парни шли на свое место, и Антон мельком глянул в зеркало, висящее в кабинете, чтобы убедиться, что новая одежда сидит хорошо. А она сидела идеально: фланелевый пиджак на белой водолазке хорошо сочетался со свободными брюками, закрепленными на худом теле кожанным ремнем. Но это не единственное, что Петров заметил в отражении; в нем он поймал пристальный взгляд подруги, которая тотчас вскочила с жёсткого школьного стула и схватила Антона за руку, отводя в сторону. — Доброе утро! — Полина... Доброе, — парень неловко выскользнул из хватки Морозовой. Этого-то он и боялся. Ну почему он должен выбирать между двумя друзьями, чтобы угодить хоть кому-то из них? — Ты же помнишь, что сегодня новая серия «Стилета» выходит? — Девушка сделала долгую паузу, подразумевающуюю ответа, хотя Антон не мог об этом не помнить. — Конечно, а в чем дело? Полина заправила шелковистую прядь волос за ухо по привычке и предложила посмотреть её вместе, чтобы сразу все обсуждать. — Прости, сегодня не могу, мы уже с Ромой договорились. — Ну Антон! Ты мне уже который раз так говоришь, это нечестно. Мне и телевизор новый купили: стоит, одного тебя ждёт. Ну пойдём! «Ага, и дед твой отбитый тоже одного меня ждет, еще желательно сразу жаренного и со специями» – подумал Петров, но вслух, конечно этого не сказал. Ну а что в целом такого? С Ромой они договорились на вечер, а серия выходит в три часа дня. Да и отказывать в очередной раз Полине уже было неудобно. Несмотря ни на что, Морозова все равно была ему очень близка как подруга, и совсем потерять их общение из-за заскоков Пятифанова тоже не очень хотелось. — Ладно, ладно, давай сходим! Ты же знаешь, что я с радостью, просто вечно какие-то планы и дела, — приврал Антон, наивно улыбаясь. — Супер! Тогда подождёшь меня после уроков буквально пять минут, я забегу к учителю, скажу, что скрипку на сегодня отменяем, и пойдём! Петров беззаботно кивнул и пошёл на свое место, а в голове не осталось никаких сомнений: Полина в него влюбилась по уши. И если её намёки, ласковая интонация, смущение и неловкость в движениях не могли полностью его убедить, то сейчас все было очевидно. Если Морозова ради него готова отменить даже скрипку, значит все очень серьёзно. Она готова была задерживаться после школы хоть до вечера, чтобы полностью посвятить себя музыке, и всегда с нетерпением ждала среды и пятницы, когда у неё были занятия. А сейчас девушка не задумываясь решила отменить их, чтобы просто не упустить малейшей возможности провести с ним время. Антон как-то вопросительно взглянул на себя во все тоже грязноватое зеркало над раковиной. И что Полина находит в нем настолько привлекательного, что даже футляр с нетронутой скрипкой будет без сожаления оставлен без дела? Может, он и выглядел стильно, но точно не как те парни, которые отчаянно пытались завоевать её сердце; Петров совершенно не обладал мышцами, ростом был ниже их сантиметров на пять, а вены на руках выглядели так контрастно в сравнении с кожей, что придавали ему болезненный и слабый вид. Наверное, дело не во внешности? За что-то другое Морозова так ценила друга? За чуткость, за интеллект, непокобелимость? Ответ на этот вопрос Антону был неизвестен, и пытаясь лишний раз не забивать себе голову, он развалился на жёстком стуле, ожидая прихода Пятифанова. Вот Рома бы отлично подошёл Полине, на руках бы её носил во всех смыслах. Руки у него были сильные; иногда, когда парни в шутку боролись, к Антону резко приходило осознание, что начали бы они всерьёз драться, Рома бы без особых усилий и череп проломил бы Петрову. Но почему-то Пятифанов никогда с другом не дрался, хотя с Бяшей все разногласия всегда так и решались, это было обычным делом. В какой-то степени Антона это злило. Разве он настолько слабый, что с ним только разговорами все решать, как с девчонкой? — Че кислый такой? — послышался из-за спины родной голос, тут же отгоняющий все плохие мысли. — Чего? — Че с лицом, говорю, Антошка? — повторил Рома, бросая на парту рюкзак и улыбаясь одной стороной лица, обнажая зубы. Антон глупо помолчал несколько секунд, разглядывая товарища как в первый раз, — Я, блять, пока шёл, кстати, такое подслушал, в жизни не поверишь! — Как понять подслушал? Рома достал из кармана джинс персиковую жвачку «Турбо», протянул Антону и продолжил рассказ, даже не дав другу себя поблагодарить. — Держи, вот, для тебя последнюю хранил, от сердца отрываю. Так вот, иду я сегодня, как обычно, по нормальной дороге от своего дома. И черт меня дернул пойти через лес длинной дорогой, подумал, может, тебя встречу, вместе пойдём. Как ты уже мог понять, тебя не видел, зато Катька на глаза попалась. Идёт, значит, трещит с подружкой, а я сзади пристроился и слушаю, значит, о чем пиздят. Не сказать, чтобы нарочно, просто уши погреть. Ну идут, болтают, и вдруг слышу, что про Семена, меня аж трухануло. — Про Бабурина, что ли? — Ну нет, бля, про Морозова. Конечно, про него. И знаешь, что говорят? Мы ж про него с тех пор ни слуху, ни духу. Думали уже все, что он как сыр в масле катается, а Семён наш теперь левой, сука, рукой пишет и жрёт тоже ей. Я еле сдержался, чтоб на радостях там не захлопать. — Погоди, как это? А что с правой-то? — Да черт его знает, не говорили они об этом. Не срослась, наверное. Вот это я ему задал тогда, аж гордость берет. Хотя и убил бы с удовольствием эту свинью. Их разговор прервал звонок, и Антон облегчённо выдохнул, потому что совершенно не придумал, что ответить. Он все ещё не знал, что чувствовать по поводу этой ситуации, хотя прошло уже полгода.

***

Полгода назад, в тёплом и беззаботном месяце мае все было немного иначе. Проблемы с приближением лета будто испарялись одна за другой, а солнце прогревало до самого сердца, и как никогда хотелось проводить время где угодно, но не дома, а Рома не привык противоречить своим желанием. Он накинул олимпийку поверх серой майки алкоголички и вышел из дома. Вариантов куда пойти всегда было немало: можно к пацанам на их место за гаражами, где они сами обустроили себе комфортную зону со скамейками и местом для карточных игр и распития прохладного пива; домой к Бяше, прогуляться к реке, доехать на автобусе до близлежащего города N... Перечислять места досуга можно было ещё долго, но почему-то чаще всего ноги чисто механически сворачивали на лесную тропинку, ведущую к дому Антона. Жил он не очень близко, дорога занимала минут 20, если считать размашистыми Ромиными шагами. Этот раз не стал исключением, и Пятифанов уверенно зашагал в нужном направлении. Пока он думал, чем бы им сейчас вместе заняться, солнце выискивало его сквозь стволы деревьев и с определенной периодичностью ослепляло и заставляло жмуриться. «Может, вместе до школы дойдем и снова маркерами на корпусе что-нибудь напишем? Хотя и в гости славно было бы завалиться», – перебирал варианты Пятифанов. — Ещё че скажешь...Ну, ага, блять...Ты вообще знаешь... Рома остановился, как вкопанный, и мысли тоже затихли. Прислушался. Тишина. Не могло же ему показаться? Этот мерзкий, хриплый голос. Эта тональность, будто говорящий сам захлебывается своими словами, словно слюной. — Пидорас, сука... Не показалось. Рома быстрыми шагами отправился на источник звука, стараясь избегать веток под ногами, чтобы себя не выдать. Наконец, пройдя немного по кривой, парень добрался до какого-то дома. Он стоял один посреди поляны, точно как и у Антона, а рядом с зданием стоял небольшой ржавый гараж. Рома пригляделся; судя по всему, здесь никто не жил, либо хозяева приезжали только на лето. Несколько окон на втором этаже было разбито, а участок порос сорняками. Теперь голос Семена слышался отчётливо, и действо явно происходило за гаражом. Пятифанов аккуратно подобрался с другой стороны так, чтобы себя не выдать и узрел теперь перед собой все, о чем даже не догадывался. Хищная улыбка, с которой он уже готовил свой план по пизделовке с Семёном, резко пропала с губ. У парня появилось ощущение, что его кипятком окатили. Бабурин, здоровый, как медведь, судорожно сжимал и разжимал кулаки и насмешливо тараторил, чуть ли не брызгаясь слюной, издеваясь над прижатым к гаражу мальчишкой. Этим мальчишкой был Антон. Лицо его не было искажено страхом, только ненавистью и холодной яростью. Он вжимался в стену гаража не от животного ужаса, а от безысходности из-за нависшего над ним огромного тела, массой в три раза превышавшего его. Большеватая футболка Петрова была грязной и мятой, что свидетельствовало о том, что к гаражу он был прижат явно насильно и его притащили силком. Нос был красный, и с него аж до тонких ключиц стекала алая струя крови. Но Антон стоял, не смея сдаваться; только чуть подкосившиеся колени выдавали его испуг. — Ну и че, Антошка? Нечего сказать? — расхохотался Семён, толкая собеседника широкой ладонью в грудь. — И кто прибежит тебя спасать? А? Некому? А сам то, сука, ни че не можешь? — Пошёл нахуй, — процедил Антон сквозь стиснутые зубы, позволяя красной струйке проникнуть в рот, окрашивая ряд белоснежных зубов. — Научился ругаться, умник? И че ты сделаешь без своих друзей-подсосов? Ты думаешь, я, блять, все забуду и дам тебе спокойной жизни? Да я тебя убью тут и не вспомнит никто даже. Три года я терпел твоего дружка, но вы меня заебали. Скажи спасибо своему Ромочке. Бабурин смачно харкнул Антону куда-то в ноги и снова попытался ударить, на этот раз в висок. Петров увернулся, и огромный кулак с силой впечатался в бетонную стену. Рома все ещё стоял, не подавая признаков присутствия, и сам себя не мог понять. Ноги буду вросли в землю, пока сознание кричало сорваться и набить Семёну ебало в мясо. Но он стоял, сжирая взглядом Антона и чувствуя, как что-то в животе переворачивается, как зарождается огромная тревога. — Да ты, сука, землю щас жрать будешь, — среагировал Бабурин на боль в костяшках и одним резким движением сжал пальцы вокруг тонкой шеи Петрова, — Нравится тебе, мразь? Конечно, нравится, ты же педик. Если не сдохнешь сегодня, то я обязательно передам Ромочке, как тебя больше заводит, чтобы он тебя тоже душил так, как тебе хочется. Слова Семена лезвием полоснули по нервам, и Пятифанов будто вышел из транса. Он бегом рванул к парням с жутким страхом, что опоздает. Что худое тело сейчас с глухим стуком упадёт навзничь под заливистый хохот жирного, и спасать уже будет некого. Но Рома успел. Сжатые кулаки. Крик. Слезы на глазах блондина. Грязная от крови и пыли олимпийка. — Слышь, тихо–тихо, — хрипло просипел Семён из последних сил, лежавший на спине и прижатый крепким Роминым телом. — Ебасос закрой свой, свинья, пока я могилу тебе рыть не начал. Это последнее предупреждение, я клянусь тебе, еще один косяк и тебя бабка не дождётся больше дома. — Хорошо, я понял, все, харе. Бабурин начал ерзать, пытаясь выбрать из хватки, вызвав у Ромы неадекватную улыбку. — Договор? — Рома протянул руку Семену. — Догов... — слова Бабурина прервались хрустом костей, жутким криком боли, а потом набором матов, которых было уже не разобрать. Пятифанов резким движением вывернул правую руку Семена в другую сторону и надавил на неё ногой. — Ну вот и условились. А теперь пошёл отсюда, пока я колени тебе не прострелил, — процедил Рома, улыбаясь глазами. Семён с большим трудом поднялся в земли и со всхлипами поковылял куда-то в неизвестном направлении, оставляя за собой кровавую дорожку. Антон так и сидел, приваливший спиной к стене и ртом хватая воздух. На лбу выступили вены, губы распухли, а глаза пеленой застилали слезы. Лёгкий ветер развивал пшеничные волосы. На шее остались фиолетовые следы от пальцев. Пятифанов бросился к другу, но побоялся прикоснуться, сам не зная, почему. То ли от того, что боялся навредить и задеть повреждённые участки, то ли от слов Бабурина. Но они же были бредом? Свинья говорил все это только чтобы задеть и спровоцировать Петрова? — Зачем? — Что зачем? — тупо переспросил Рома, часто моргая. — Зачем ты пришёл? Все это увидел, услышал, и опять считаешь меня слабым. Я опять не смог бы нихуя без тебя, да? А что я буду делать, не окажись тебя рядом? Если некому будет меня спасать, что я буду делать? Сидеть и трястись, как тварь, как педик? Пятифанов не смог перебороть порыв и внутренний позыв случайно не навредить. Он обхватил руками вздрагивающее от рыданий тело, крепко прижав к себе. Ромино тепло и резкий запах сигарет успокаивал его лучше десяти таблеток валерьянки, и парень уткнулся окровавленным носом в изгиб шеи Пятифанова. «Я. Я всегда буду рядом и буду спасать. Ни на шаг не отойду, но тебя ни одна тварь не тронет, пусть только попробуют, — подумал Рома, — Пусть только попробуют тронуть моё». Но вслух ничего не сказал. Только гладил дрожащими пальцами спину Петрова.