...shows something that you didn't know

Оби-Ван не любит больницы. Попав в руки целителей почти сразу после конфликта на Мелиде-Даан, он провел месяц в лазарете, отрезанный от всего Храма. Наедине с собой. Со всем тем, что накопилось в его душе. Со всеми кошмарами и ужасами, с которыми он столкнулся на раздираемой войной планете. Со шрамами и болью. Без возможности хоть с кем-то поговорить об этом. Целители приходили и уходили, меняли капельницы, изредка общались с ним, уговаривали поесть, но этого было мало. Временами Оби-Вану казалось, что в их глазах мелькает что-то похожее на…грусть? сочувствие? жалость? Но отчего? Вроде ведь ничего серьезного, всего лишь переломы ребер и истощение… Мастер Квай-Гон ни разу не зашел к нему. Ни разу с самого прибытия на Корускант. Спустя два месяца после выписки, в случайном разговоре с грандмастером Дуку Оби-Ван узнал ещё кое-что. Квай-Гон запретил пускать к ученику целителя разума, посчитав, что тот в состоянии разобраться со своими проблемами сам. Сейчас Оби-Вану уже почти тридцать, но он до сих пор помнит то чувство одиночества и боли, смешанных с непониманием происходящего. И, надо сказать, это чем-то напоминало его состояние сейчас. Он вновь отрезан от всего Храма. И вновь один – в отделение реанимации посетителей не пускают. Вот только сейчас он понимает, что происходит. И, пожалуй, изоляция ему даже нравится. Все эти годы, проведенные с Энакином, Оби-Ван постоянно переживал. Боялся, что подведет, что среагирует слишком резко, что чем-то заденет чувства ученика. Что не выполнит желание покойного мастера. Каким бы Квай-Гон не был человеком, сколько бы боли он не причинял, он навсегда останется учителем Оби-Вана. И часть него всегда будет стараться быть достойным и искать одобрения. Здесь, в лазарете, вся ответственность будто бы слегка сползла с плеч Кеноби. Он знал – Энакин под присмотром, с учеником всё в порядке, и если бы не боли в сердце, можно было бы предположить, что Оби-Ван в отпуске. Вот только несмотря на то, что Совет вряд ли оставил бы такого падавана, как Энакин, без временного учителя, Оби-Ван не мог отделаться от бесконечного чувства тревоги. Вдруг его ученик опять что-то натворил? Или с ним что-то случилось? Или он вновь сбежал из Храма и теперь мерзнет где-то на улице? Обычно поток таких мыслей прерывался приступом боли, и целители вновь принимались откачивать Оби-Вана, попутно пытаясь успокоить. После Кеноби долго не мог заснуть, вновь и вновь думая, думая. В одну из таких ночей он в который раз пытался анализировать свое состояние сейчас и тогда, в детстве. Тогда он не смог получить помощь, зато сейчас… Он взрослый. Он сам может принимать решения. Только от него самого зависит, какой в итоге окажется его жизнь. И у него есть свой ученик, который заслуживает по крайней мере адекватного учителя. К утру Оби-Ван уже сделал свой выбор. - Мне нужен сеанс у целителя разума. И желательно – в ближайшее доступное время.

***

Поначалу Энакин слабо осознавал, что произошло. Ему казалось, что нужно просто подождать пару дней, и мастера выпишут. Ведь это же учитель, он не может, как простой человек, слечь с чем-то серьезным! Он ведь джедай! Но прошло два дня. Три. Пять. Мастер Кеноби все ещё был в реанимации. Что-то, похожее на беспокойство, задело душу Энакина, и он решил навестить лазарет. Стоило ему зайти, как он наткнулся на группу целителей, которая неслась к одной из палат, перевозя капельницу. - Извините! Мне только узнать про мастера Кеноби… Один из целителей остановился и повернулся к Энакину. - Я его падаван. Когда его выписывают? - Выписывают? Кто вам это сказал?- Глаза целителя опасно сузились. - Но ведь там вряд ли что-то серьезное… - Вряд ли?! – В голосе мужчины звенела скрытая ярость. – Да будет вам известно, юноша, что у твоего мастера инфаркт. Из-за тебя. И мы вот не знаем, насколько растянется лечение. А теперь проваливай. Тебе здесь делать нечего. Полное понимание этих слов пришло к Энакину не сразу, спустя час, когда он уже был в своей комнате. Часть него не могла принять тот факт, что у мастера случился инфаркт. По его вине. Это ведь учитель! Он, кажется, может выдержать все! Но даже спустя неделю мастер Кеноби все ещё находился в лазарете. Все ещё. Отсутствие учителя постепенно сказывалось и на быте. Посуда немытой горой высилась в раковине, грозя обвалиться при неловком движении. Слой пыли оседал на поверхностях. В один день Энакин сунулся в шкаф и обнаружил, что больше не осталось чистых носков. Ему как-то не приходила в голову мысль о том, что этим всем как-то нужно заниматься. «Потому что раньше это все делал учитель», - закончила эту фразу совесть. На время лечения Оби-Вана тренировками Скайуокера занимался Мейс Винду. С утра до вечера он гонял Энакина по залу, выбивая весь дух и оставляя без сил. В его поведении не было и капли той доброты и заботы, которыми щедро делился Оби-Ван. Не было острых шуток и подробных объяснений ошибок. Была только грубая практика. Энакин вспомнил, как закатывал глаза, услышав хоть немного теории от учителя. Сейчас он бы отдал всё, лишь бы заменить ей хоть один момент болезненной встречи с полом из-за очередной ошибки. А ведь никто не отменял общих дисциплин… Не выдержав всего этого, Энакин попытался сбежать на гонки. Ветер и скорость всегда помогали ему прийти в себя и собраться с мыслями. Его поймали, назначили наказание. Никто не попытался смягчить приговор. Не ругал за опрометчивость. Не ворчал добродушно, но с нотками раздражения, в течение всего вечера. Не заваривал чай. Не спрашивал, нет ли травм, и не превышал ли кто полномочия. Не мазал бактой синяки. Не просил взяться за ум. Всем было на него как-то плевать. Он был один. Внезапно остро захотелось, чтобы рядом был Оби-Ван. Пусть, пусть он ругается и ворчит, пусть закатывает глаза и вновь и вновь повторяет одно и то же, только пусть он придет! Пусть устало и слегка раздраженно скажет «Энакин, ну когда ты уже успокоишься?», а после потреплет по голове. Пусть только он придет… На комлинк пришло сообщение от канцлера, но Энакин, не читая, выключил устройство. Не сейчас. Возможно, ему не стоит проявлять такое пренебрежение по отношению к главе Республики, но сейчас у него нет сил вести беседы о политике и других далеких от его понимания вещах. Ему нужен кто-то…роднее? теплее? проще? А, к ситху всё! Ему нужен Оби-Ван. Тот, кто видит его настоящим и с кем можно не притворяться – бесполезно, мастер все равно все поймет. Из-за него мастер попал в реанимацию. К глазам подступили слезы раскаянья. Он не хотел этого. А чего он хотел? Что он хотел сказать всем этим? Родная до боли обстановка приносила всё новые воспоминания. Вот рисунок, который Энакин подарил Оби-Вану в первый год в качестве его падавана, висит на стене. Вот подушка, которую Оби-Ван клал ученику под бок, когда тот болел. Вот любимая кружка учителя – с рисунком в виде лот-котенка, свернувшегося в клубок. Все вокруг напоминало об учителе, которого Энакин так подвел… Желая ощутить хоть каплю тепла, Энакин бросился в прихожую и поспешно натянул на себя учительский плащ, висящий на стене. От резкого движения из кармана плаща выпал лист. Отклоненное прошение о выкупе из рабства Шми Скайуокер. Энакин застыл. Всю свою жизнь он мечтал быть с матерью на свободе. Джинн выкупил его самого, но мама осталась в неволе. Канцлер вечно кормил его обещаниями, твердил о кошмарах рабства и о сложностях, с которыми сталкивается. До Энакина с запозданием дошло, что любая статуэтка в кабинете Палпатина стоит в десять раз дороже, чем немолодая рабыня. Оби-Ван не говорил ничего. Не давал ложных надежд и не сыпал соль на рану. Но он пытался освободить Шми, которую даже не знал, просто потому, что она дорога его ученику. На Корускант опускалась ночь. Энакин стоял у окна их маленькой квартирки и плакал. Десятью этажами ниже, в кабинете ментального целителя, Оби-Ван не сдерживает слез, впервые за долгие годы освобождаясь от боли, накопившейся в его душе. Наутро оба проснутся в полном опустошении, будто за прошедшую ночь из них вместе со слезами вышли и все силы. Но Энакин внезапно осознает, что надо бы навести в квартире порядок, и с головой погружается в уборку, а Оби-Ван чувствует себя лучше и впервые в состоянии осилить завтрак целиком. Энакин старается сдерживать свой острый язык и не спорить по каждому пустяку. Он не видит в этом прока. Возможно, если ему удастся показать себя идеальным падаваном, то Совет пойдёт на уступки и освободит маму... Оби-Ван не очень любит рассказывать о своих проблемах. Есть что-то очень личное в том, чтобы вытаскивать на поверхность свои чувства и позволять чужому человеку копаться в них. Но он не хочет становиться вторым Квай-Гоном. Его ученик заслуживает гораздо лучшего мастера. А значит, сеансы будут продолжаться. Встреча Оби-Вана и Энакина случится в конце этого месяца. Скайуокер бросится на грудь своего мастера и зароется носом в плечо, умоляя простить. Оби-Ван слегка обопрется на стену, чтобы было легче стоять, и прижмет к себе ученика. Они оба скучали и оба нашли в себе силы измениться друг ради друга. Они – мастер и падаван, люди, ставшие друг другу семьей. Пусть все идет совсем не гладко, и впереди у них много совместной работы на пути к полному взаимопониманию, но они будут вместе. Оби-Ван ласково гладит по голове ученика и тихо говорит: - Я тебя прощаю.