Непосильное бремя

      Судьба действительно та еще шутница. О чем бы не мечтала Суна, фортуна все переворачивала вверх ногами и обрушивала на неё в таком виде, что хотелось выть. Сейчас же хочется блевать – то ли от количества выпитого алкоголя, сворованного из запасов на кухне, то ли от самой себя.       Она сидит в укромном уголке в саду особняка, одиноко сжимая в руках полупустую бутылку. Холодный ночной ветер неприятно окутывает голые коленки, но не может унять жар, быстро разливающийся по телу. Жар тревоги и страха.       Её сестренка, единственное и самое дорогое, что у нее есть, умирает. И впервые за двадцать с лишним лет жизни Суна ничем не может помочь – выйти вперед, закрыть собой, как от отца, принять страшный удар на себя, пожертвовать свой жизнью, чтобы облегчить страдания и дать сестре шанс на счастье. Она не знает, что делать, что думать, к кому обратиться и главное – как всё это пережить.       Беспомощность разрывает её изнутри, как ядовитые шипы, некстати напоминая об уже стократно проклятых гнусных мыслях, отравляющих разум. Суна каждый день приходит к Сейран, утешает и подбадривает, пока внутри всё рушится, разваливается на части. Она вынуждена наблюдать, как сестра пытается сохранить как можно больше приятных воспоминаний для Ферита, чувствуя, как с каждым днем все крепче сжимаются тиски отчаяния.       Суна делает очередной глоток и чувствует, как глаза наполняются слезами, готовыми в любой момент пролиться ручьем. Она боится. Боится, как не боялась, наверное, никогда. И нет никого, кто мог бы разделить ее страх, ее боль. Она каждый день старается заставить сестру не сдаваться и бороться за жизнь, твердит, что они найдут выход, что всё будет хорошо, пока сама готова рухнуть под грузом отчаянья, не смея его ни с кем разделить.       Она устала. Она задыхается в одиночестве, захлебывается от невозможности выплакать этот гнетущий ком в горле. Она устала держаться, устала нести этот крест, возложенный сестрой, не имея права на отдых, на слабость. Откуда взять силы, где найти поддержку, не вызывая подозрений, не навлекая шквал вопросов, от которых придется отбиваться с фальшивой улыбкой, чувствуя, как уже потрепанная броня дает трещины?       Бутылка летит в сторону – алкоголь ни черта не помогает. Было глупо надеяться, что станет легче. Вообще было глупо на что-то надеяться с её-то жизнью. Голову слегка ведет, ноги подкашиваются, когда она встает. Впереди очередная бессонная ночь с отрешенным взглядом в потолок и давящим чувством одиночества. Оно неотступно следует за ней, как тень, проникая в каждую клеточку тела.       Она, не скрываясь, проходит мимо домика прислуги – плевать, кто и что о ней подумает и какие слухи поползут. Какое это теперь имеет значение? Разве осталось хоть что-то в ее жизни, что она сама не сломала?       Суна застывает на пороге комнаты, вцепившись в дверную ручку до побелевших костяшек пальцев. С одной стороны кровати тускло светит оставленная ею лампа, за окном уже осточертевший вид на глухую каменную стену, а в воздухе ощущается промозглое, пробирающее до костей чувство тоски и отчаянья. Сложно поверить, что здесь она когда-то находила ускользающее чувство безопасности – то самое, которое так отчаянно ищет сейчас.       Словно невидимая нить тянет ее назад, и, хотя разум отчаянно сопротивляется, она закрывает дверь и направляется в гостевую комнату. Суна даже не знает, там ли Кайя сегодня – несмотря на все его слова и обещания, она не уверена, что он действительно перестал проводить ночи вне дома. У нее не осталось сил незаметно отслеживать его перемещения, даже несмотря на отравляющие ядовитые мысли, терзающие разум каждый раз, когда он не появляется на ужине или завтраке.       Суна резко стучит в дверь, не рассчитывая получить ответ в столь поздний час, и вздрагивает, когда слышит тихое «входите». Она недолго мнется, пока разум кричит, что это безрассудство, а сердце тревожно трепещет, точно пойманная в силки птица. Открывает дверь и осторожно переступает порог комнаты.       Слабый блеск лунного света, скользящий сквозь оконное стекло, нехотя высвечивает силуэт Кайи, застывший в задумчивой неподвижности у окна.       – Суна? – ее появление явно застает его врасплох, вырывая из круговорота мыслей. Вероятно, она последняя, кого он ожидал увидеть у себя.       Его взгляд растерянно скользит по ее фигуре, и она вдруг ощущает себя такой слабой и глупой. Ее привела сюда слепая, инстинктивная тяга, словно к последнему спасительному маяку в океане горя. Но что теперь сказать, что делать? Она ощущает себя загнанной в угол, беззащитной перед лицом его вопрошающего взгляда.       Ей хотелось бы заговорить, произнести хотя бы пару слов, вдохнуть жизнь в тяжелое, гнетущее молчание. Но слова застревают в горле, точно стальные крючья, а язык будто онемел от нахлынувших эмоций.       – Что-то случилось? – Кайя делает шаг вперед и замирает, всматриваясь в ее лицо с нескрываемой тревогой. Его взгляд мечется по ее чертам, будто пытаясь разгадать причину ее внезапного появления посреди ночи.       – Нет, – она неуверенно делает несколько шагов вглубь комнаты. Мысли разбегаются, ускользая от нее, как проворные рыбки от раскинутой сети. – Просто… Мне страшно.       Он несколько мгновений трет переносицу, а затем, тяжело вздохнув, подходит ближе и осторожно кладет руки на ее плечи, будто стремясь укрыть от невидимой угрозы. Она не знает, о чем он думает – о похищении, пытках, ее бывшем муже или простом кошмаре.       – Суна, ты дома, здесь ты в безопасности, – его голос, как и всегда звучит мягко и успокаивающе. Наверняка, он уже устал вечно с ней возиться, когда за стенами уйма девушек без проблемных родственников и горы личных травм.       – Нет, – оно качает головой, губы непроизвольно складываются в кривую улыбку, а глаза начинают предательски блестеть. – Здесь никогда не было безопасно.       Он подозрительно вглядывается в ее глаза, будто пытаясь прочесть причину ее страха, а потом, будто что-то уловив, вдруг удивлённо поднимает брови.       – Ты пила?       – Нет, – выпаливает, вероятно, быстрее, чем нужно, но отчего-то ей становится стыдно. То ли от того, что пыталась утопить гнетущие мысли в алкоголе, то ли от того, что именно в таком состоянии пришла к нему. – Всего несколько глотков, может чуть больше, всё равно не помогает.       Кайя тяжело вздыхает, прикрывая глаза, точно собираясь с мыслями. Во всей его позе сквозит обеспокоенность, она чувствует, как его руки крепче стискивают ее плечи, будто он пытается удержать ее. Возможно, всё дело в алкоголе, но ей кажется, что ощущение его рук на ее плечах – единственное, что держит ее в теле и не позволяет ускользнуть в пучину ее бездонных тревог.       – Суна, прошу, скажи, что тебя беспокоит, – тон его голоса мягок, но настойчив. В его глазах словно отражается немой вопрос, который он боится произнести вслух, опасаясь услышать ответ. Суна чувствует, как внутри нее что-то надламывается.       Осознание давит на виски. Ее взгляд затуманен непролитыми слезами, губы плотно сжаты, она боится, что если откроет их, то выплеснет наружу весь ком эмоций, что застрял в горле. Она задыхается от этого непосильного бремени, которое взвалила на нее сестра.       Суна знает – он ждет, надеется, что она все-таки откроется ему. Но привычка справляться со всем самой, пытаясь держаться на плаву в одиночку, всегда была сильнее ее отчаянной нужды в людском участии. Ей страшно признаться, даже себе самой, в том, как она изнемогает под этим бременем, словно в железных тисках чужих желаний и нужд. Ей так отчаянно необходимо, чтобы он все понял без слов. Но она слишком долго носила маску, не оставляя ему даже шанса.       – Не могу… – голос дрожит, срываясь на полуслове, оставляя комнату наполненной невысказанными просьбами и безмолвными мольбами.       Снова. Она снова возводит вокруг себя эту защитную стену, тщательно скрывая все свои раны, которые никогда не заживут. Она задыхается под грузом ответственности, что взвалила на нее Сейран – она должна молчать, должна держаться, должна стать опорой для мамы и Ферита.       Но останется ли потом хоть кто-то, кто подхватит её саму, когда она упадет?       Она отводит взгляд, не желая видеть разочарование в его глазах. Иногда ей кажется, что он видит насквозь всех терзающих ее душу демонов, но как бы ни старался не может добраться до причин.       Суна чувствует, как слабеет его хватка на ее плечах, и невольно всхлипывает, не в силах больше сдерживать слезы. Она бесконечно устала. Устала все контролировать. Устала бояться. Устала держаться. Устала не жить. Ей хочется кричать от боли, умолять о помощи, выть от несправедливости, но она не может позволить себе даже свободно дышать.       Суна поспешно пытается сделать вдох, чтобы остановить слезы, и поднимает взгляд, полный отчаянной мольбы о чем-то, что она не способна сформулировать даже в мыслях. Кайя медлит лишь мгновение, а затем притягивает её к себе в крепкие объятия.       Она тонет в этом тепле, словно в спасительной гавани, и расслабляется, полностью давая волю слезам. Утыкается лицом куда-то в грудь и цепляется за него, надеясь, что он поймет ее немой крик о помощи, поймет, что ей почему-то до одури необходимо его присутствие сейчас.       Он нежно гладит ее по волосам, шепча успокаивающие слова, и больше ни о чем не спрашивает. Суна плохо улавливает смысл, только жадно льнет к нему, зарываясь лицом в изгиб его шеи, и сильнее цепляется, будто опасаясь, что стоит ей разжать хватку – и все рассыплется в прах. Его теплые прикосновения и тихий голос приносят ей неожиданное, но столь желанное ощущение покоя.       Кайя целует ее в макушку и пытается отстраниться, но она крепко жмурит глаза и крепче сжимает ткань его футболки дрожащими пальцами. Впервые за долгое время она чувствует себя защищенной, способной хотя бы на мгновение забыть об окружающем мире и своих тяжких обязанностях.       – Суна…       – Я не хочу возвращаться в ту комнату, – шепчет она и качает головой, не позволяя ему продолжить. Это совсем не то, что она хочет сказать, не то, что должна, но на большее она просто не способна. Она боится отпустить его, боится, что, стоит ей сделать это, она вновь окажется одна, лицом к лицу со своими проблемами. – Не уходи.       Кайя все же осторожно отстраняется, нежно целует ее в лоб, и она застывает, затаив дыхание, заглядывая ему в глаза.       – Я никуда не уйду, – тихо обещает он, и в эти слова Суна готова вложить всю свою надежду. Она так устала бороться в одиночку, так истощена бесконечной борьбой с собственными демонами, что отчаянно жаждет передышки. Ей сложно, ей страшно, но так хочется верить. Она уже на грани, она столько раз срывалась в пропасть, вновь и вновь, что, кажется, еще одно падение уже ничего не изменит.       Она устала среди всех этих людей вечно оставаться одинокой, точно безликий призрак. Плевать на последствия – в этот момент она готова поставить всё на карту, лишь бы он действительно оставался рядом.       Суна не хочет думать, как объяснить ему, почему они не могут улететь в Лондон, почему должны остаться в особняке и главное – почему и ради чего он не может улететь без нее. Она и сама, словно в лихорадочном бреду, не понимает, отчего его близость сейчас для неё едва ли не вопрос жизни и смерти.       Меж ними возвышается непреодолимая стена из горьких упрёков и разочарований, отравляющих их хрупкие отношения ядом недоверия. Но сейчас она уверена, что нет ничего, что нельзя было бы исправить, кроме нависшей над особняком смерти. Ведь если он продолжает тянуться к ней, несмотря на всех её демонов, значит, он непременно вытащит её из любой пучины. И пусть их прошлое по-прежнему отбрасывает тень на их настоящее – сейчас Суна готова на любые риски.       И хотя проблемы никуда не делись, а невысказанная правда продолжает жечь язык, она чувствует – завтра все будет иначе. Впервые за долгие, изнурительные дни она засыпает, укутанная в мягкую ткань футболки, предложенной вместо пижамы, и в успокаивающих объятиях.