once upon a dream

— Учитель! Шэнь Цинцю обернулся на голос, одновременно с этим хороня свои надежды на то, что пик Цинцзин и бамбуковая хижина – плод его фантазии, а не его ученика. Этим вечером они не договаривались на совместный сон, поэтому, заснувший в объятиях Ло Бинхэ – от которых, по правде, было довольно жарко и оттого неудобно, но щенячьи глазки Бинхэ делали своё дело, – он никак не ожидал очутиться в одном пространстве с ним. Еще одну ночь спокойного сна можно вычеркивать. Прикрыв тяжелый вздох веером, Цинцю улыбнулся подбегающему ученику. Тот был похож на восторженного щенка, и в глазах его был такой блеск, что улыбка на губах горного лорда перестала быть холодной и отстраненной, наполнившись искренней нежностью. Как ни крути, его Бинхэ был самым прелестным созданием. Даже когда ныл в попытке добиться своего. — Учитель, — Бинхэ настолько резко рухнул на колени, что Цинцю невольно забеспокоился о состоянии его колен, — этот ученик приносит извинения. Я должен был обсудить все заранее с учителем, но не успел. Носился весь день за учителем, не давая ему проходу. Конечно, не успел! Поборов желание съязвить, Цинцю протянул ученику свободную руку, без слов прося его подняться. — Я уверен, что у тебя были на то свои причины, — сказал он, когда глаза Бинхэ оказались практически на одном уровне с его. В них вновь появился какой-то блеск, и Цинцю задницей чуял, что причина этого блеска ему не понравится. — На самом деле я придумал решение одной проблемы, вставшей между мной и учителем. Оставалось только догадываться, какую проблему он описывает. Неужели свои постоянные слезы, как у кисейной барышни? Цинцю не рискнул спросить, боясь вызвать эти самые слезы: сил бороться с ними все-таки не было. — Тогда учитель сказал, что предпочитает поменьше. О господи. Бинхэ говорил о своей огромной нефритовой колонне, которая могла проткнуть любого насквозь. Если эта идея вновь заключалась в том, что Цинцю нужно раздвинуть ноги и смиренно ждать своего конца, то он пас. Вообще, если это касалось взаимодействия с этим орудием убийства, то его можно не приглашать. Видимо, Бинхэ понял все по его лицу и поспешил заверить: — Я не причиню учителю вред! Совсем наоборот. Я подумал, что если этот сон подчиняется мне, то, значит, я могу изменить некоторую его часть. О, то есть он предлагал уменьшить свои размеры во благо бедной хризантемы? Цинцю невольно опустил взгляд на то, на что каждый раз клялся не обращать внимание под страхом смертной казни этой же штуковиной. Все-таки он не мог утверждать наверняка, что с изменением размера ему все равно не понравится все действо, ведь время от времени Бинхэ попадал по нужной точке, заставляя захлебываться стонами не боли, а уже удовольствия. А если у него получится изменить и стиль поведения в постели… В общем, сразу отказываться от этой идеи Цинцю не спешил, но думал настолько долго, что Бинхэ собирался вновь упасть на колени. Его вовремя остановили: — Ладно. И на что он согласился? Вздохнув, он повторил, окончательно укладывая эту мысль в голове своего безумного извращенного ученика: — Хорошо, можно попробовать. За всю свою жизнь в этом теле Цинцю ни разу не видел, чтобы Бинхэ настолько сильно искрился от счастья, будто ребенку подарили мешок любимых конфет. Наверное, эта реакция того стоила. А если ему понравится, то это будет стоить того вдвойне. Бинхэ закивал, как клюющий рис цыпленок, и поспешил взять Цинцю за руку, пока тот не передумал. Второму не оставалось ничего, кроме как сложить веер и пойти вслед за учеником, попутно молясь за сохранность своей задницы. Шэнь Цинцю отложил любимый веер на столик и принялся развязывать полы своего одеяния под пристальным взглядом ученика. На щеках непроизвольно выступил румянец, хотя Цинцю уже должен был привыкнуть к тому, что Ло Бинхэ каждый раз готов буквально сожрать его взглядом и разорвать бедное ханьфу на миниатюрные клочки. — Хватит пялиться, — пробурчал учитель себе под нос, пытаясь разобраться с аккуратными бантиками нижних одежд. Из-за их расположения получалось не слишком умело, но когда Бинхэ попытался помочь ему с этим, то сразу же получил по рукам: — Сам себе помоги, — вырвалось у Цинцю. Перед глазами тут же возникла пара блестящих глаз, а в голове зазвучало нарочито грустное «учитель больше не любит этого ученика?», поэтому он поспешил добавить: — Благодарю, но этот учитель справится со всем сам. Лучше разберись со своими… Договаривать смысла не было: когда Цинцю поднял взгляд от наконец развязанных лент, на Бинхэ не было ни миллиметра одежды. Захотелось тут же закрыть глаза и пулей вылететь из хижины, но Цинцю сдержался, лишь сглотнул и неловко опустил взгляд. Видимо, Бинхэ настолько хотел его, что готов был выполнить любую просьбу и любой приказ за секунду по щелчку пальцев. Не было нужды отнекиваться, очевидно, Цинцю нравилось подобное внимание со стороны главного героя этого неудавшегося гаремного романа. Его пальцы скользили по коже у кромки штанов, не спеша что-то с ними делать, когда Бинхэ подозвал его к себе. Или же Цинцю показалось, что тот подозвал его к себе: ученик лишь провел ладонью по бедру, – чудом не отодвигая накинутое сверху одеяло, закрывавшее то самое смертоубийственное орудие, – и слегка похлопал по нему. Кончики ушей тут же вспыхли. Как будто Цинцю какая-то мягкая барышня, а не взрослый мужчина, до недавнего времени не сомневавшийся в своей ориентации! Он бы еще подозвал его, как кота, тихим «кис-кис», или поманил бы пальцем. Только возмущаться у Цинцю почему-то не было желания. Натянув на губы легкую улыбку и стараясь игнорировать колотящееся от страха сердце, он подошел к Бинхэ, чувствуя, как подкашиваются ноги. Не от возбуждения или предвкушения, наоборот: его тело вспоминало ту боль, с которой пыталось справиться в их самый первый – да и во второй, и в последующие, – раз. И все же он не мог доверять этому ученику, из кожи вон лезшего, чтобы доставить Шэнь Цинцю хоть каплю удовольствия своими действиями. Бинхэ взял его за руку обеими ладонями: — Учитель, если будет больно… — Знаю, — оборвал его Цинцю. — Скажу. Кивнув, он потянул учителя на себя и чуть резко усадил себе на колени, от чего Цинцю хотелось стукнуть его веером, все еще покоящимся на столе. — Расслабься… Легко говорить «расслабься», когда не чувствуешь этот световой меч своим копчиком! И когда знаешь, что тебя им пронзят вот через пару минут! Цинцю напомнил себе, что Бинхэ обещал его уменьшить, поэтому сделал глубокий вдох и выдох, правда пытаясь расслабиться. Получалось, правда, не очень. Тогда Бинхэ решил действовать. Его ладони, казалось, пытались оставить следы на всем теле учителя: они заскользили по бокам, то поглаживая, то стискивая, и Цинцю отчего-то казалось, что он начинает плавиться. Руки Бинхэ были теплые, с чуть шершавыми от постоянной работы кончиками пальцев, и они так правильно касались его, что становилось даже страшно. Мог ли Бинхэ управлять его эмоциями и чувствами во сне? Или все-таки Цинцю уже начал привыкать к подобным ласкам? — Я разогрел ладони, — ответ прозвучал прямо в ухо, и по телу учителя пробежались мурашки. Из-за того, что за стенами хижины была осень, кожа Цинцю успела остыть и, видимо, поэтому теплые прикосновения к ней ощущались как-то… эфирно. Словно легкая шелковая ткань скользит вдоль грудной клетки, ненавязчиво задевая чувствительные соски, успевшие набухнуть из-за разницы температур. Одна из рук скользнула ниже, раздвинула бедра Цинцю, оставляя его в такой непристойной позе, что румянец на щеках стал ярче и даже захотелось во что бы то ни было отчитать ученика за такую самовольность, но он не успел. Проведя другой рукой по шее, Бинхэ развернул его голову к себе, так, что их губы соединились. В голове Цинцю вспыхнула лампочка: он понял, где это видел. Точнее, где это испытывал и чувствовал. Его ученик в точности повторяет действия своего двойника с соседней странички Цзиньцзяна, разве что не задействует кровяных паразитов в чужом теле. Такое усердие было даже похвальным, потому он решился ответить, медленно разомкнув губы. И темп, и то, как Бинхэ целовал его, сначала едва касаясь губ, а потом впиваясь в губы до металлического вкуса крови на языке, напоминало того самого Бингэ, от которого сердце Цинцю заходилось бешеным ритмом, а по телу разливался скользкий страх. Видимо, почувствовав, как замер в его руках учитель, восприимчивый к изменениям его настроения Бинхэ оторвался от его губ, чтобы коснуться чужого носа кончиком языка и оставить легкий поцелуй, словно лейкопластырем заклеивая душевные раны Цинцю. Что и говорить, такой Бинхэ нравился ему намного больше. Слегка нелепый, инфантильный, похожий на огромного неуклюжего щенка с блестящими глазами. Сглотнув, Цинцю кивнул: — Продолжай. Не думай обо мне. Все же главный герой должен добиваться своего и искать собственное наслаждение, а не прогибаться под второстепенного персонажа. Бинхэ поднял его лицо, легко коснувшись подбородка. Пришлось посмотреть в его глаза, в которых наполовину с желанием плескалась нежность, от которой тело вновь покрылось мурашками. — Как же этот ученик может не думать о своем учителе… — И прекрати звать меня учителем! — если бы у Цинцю был сейчас веер, то он точно бы закрыл им свое лицо. — Хотя бы в постели… — Хорошо, — Бинхэ наклонился к его уху и, опалив его горячим дыханием, прошептал: — Шэнь Цинцю. Было в этом что-то такое, от чего Цинцю раскрыл губы в немом стоне. Такое, что он даже не возмущался, когда Бинхэ укусил его за ухо, тут же зализывая следу от зубов, как игривый щенок. Обычно такие игрища ему не нравились и действовали как антиафродизиак, но сейчас, распаленный поцелуем, Цинцю мысленно дал своему ученику право делать с этим телом все, что тот захочет. — Рад видеть, что А-Цю нравится. Такое неожиданное прозвище послужило еще одной лаской для ушей Цинцю. Он выдохнул, почувствовав, как шероховатые пальцы скользят по нежной коже живота, и невольно напряг его, даже предвкушая, что будет дальше. Правда, Бинхэ остановился, неуверенный в том, можно ли ему касаться штанов, и, судя по всему, боясь, что они тут же разлетятся в клочья. Никаких петард или ловушек Цинцю там не прятал, поэтому лишь кивнул и, опустив свою руку на руку Бинхэ, повел ее ниже. Он уже знал, как ощущалась чужая ладонь на члене, но в этом сне было все по-новому хорошо. Цинцю коротко выдохнул, ощутив, как большой палец скользнул по уретре, собирая выделившуюся смазку и размазывая ее по набухшей головке, отчего пальцы на ногах непроизвольно напряглись. Из всех частей, из которых состоял их секс, эта нравилась ему больше всего: никакой боли, одно наслаждение, пронизывающее каждую клеточку тела. И Бинхэ, кажется, знал и об этом, поэтому неспешно касался его, не обхватывая ствол, лишь играясь с кончиком и следом опускаясь прямиком к основанию. В этой части его ученик преуспел чуть меньше: не то чтобы он сразу сжимал Цинцю, как эспандер, но долго игнорировал то, что кроме головки и ствола члена есть что-то еще. Будь на его месте Цинцю, он бы тоже не знал, что с этим делать, но у Бинхэ, к сожалению, не было такого учебника по сексу, как Байду. — Ты такой молодец, — не удержался Цинцю. Он погладил ученика по щеке, разглядывая его лицо в профиль. Брови чуть были сведены от напряжения, губы – сжаты в прямую линию. Как будто запоминал маневры противника, а не дрочил своему парню, ей-богу! Кончик языка скользнул по губам, и Цинцю коснулся морщинки между бровями, призывая расслабиться. Даже похвалу пропустил, настолько был сосредоточен! Где такое вообще видано! Бинхэ посмотрел на него с легким наивным удивлением, полностью накрыв член учителя ладонью и прижав его к животу. Будто в чехол засунул. — Ты молодец, Бинхэ, — повторил Цинцю, улыбаясь уголком губ. Он не был уверен в том, насколько презентабельно выглядел, но, судя по реакции ученика – на все сто порнозвезд из десяти. Одним движением Бинхэ перевернул его на спину и вновь припал к губам, повторяя все то, что и прежде: ласка, сменяющаяся укусами, язык, скользящий по кромке зубов. Цинцю успел потерять счет времени. Все его тело превратилось в одну эрогенную зону, которую не покидали руки Бинхэ, его поцелуи и сжимающиеся на нежной коже челюсти. Покрывало, которое некогда покоилось на коленях ученика, теперь прикрывала сочащийся естественной смазкой член, и где-то там, в закромах памяти, не опьяненный желанием Цинцю был бы этому только рад. Дело было не в том, что тело, доставшееся ему после перерождения, казалось ему некрасивым, или же член этого самого тела смущал его своими габаритами, совсем нет. Покрывало представляло из себя последнюю стену, отделявшую Цинцю от боли, которую обычно приносил секс с Бинхэ. Но сейчас, забывшийся в собственных ощущениях, он об этом совершенно не думал, как и о том, что все происходило во сне. — Бинхэ. Ученик сразу оторвался от вылизывая запястий Цинцю и уставился на него честными глазами. Было видно невооруженным глазом, насколько тяжело ему сдерживать свои порывы и говорить, когда рядом был обнаженный учитель, весь раскрасневшийся, как смущающаяся школьница. — Да, учи… А-Цю? — Ты же знаешь, что я старше?… — вырвалось у Цинцю, и он тут же замахал рукой, потупив взгляд. Это не то, что он хотел сказать. — Будь понежнее, хорошо? Не хочется, чтобы другие… — Видели следы, что я оставил? Но мы ведь во сне, Шэнь Цинцю… — Бинхэ усмехнулся, и, кажется, член Цинцю дернулся от этого звука. Какой позор! Мало того, что он лежит под своим учеником с раздвинутыми ногами, так еще и эти усмешки его возбуждают. Раньше он не замечал у себя кинка на плохих мальчиков. Хотя, видимо, этого кинка у него и не было, ведь ему достался самый любвеобильный хороший мальчик в этой истории. Бинхэ, судя по всему, воспринял слова Цинцю как призыв к действию: раз это сон и никто не увидит расцветшие на коже засосы, то можно действовать с двойной силой. Цинцю казалось, что он полностью покрывается всеми поцелуями, укусами и следами языка, которыми награждал его Бинхэ. Эта прелюдия уже балансировала между «очень хорошо» и «очень плохо»: как принимающей части, Цинцю надоело лежать без движения. И пусть его рука и гладила волосы ученика, самозабвенно пытающегося его ублажить, этого начало не хватать. Так что он подогнул ногу, из-за чего покрывало чуть сползло вбок, и попытался хотя бы лечь поудобнее. Информация тотчас поступила в мозг Бинхэ. Он оторвался от тела учителя, выпрямился и даже виновато посмотрел на него, прежде чем восторженно, как-то по детски сказать: — Учитель, смотрите, как могу! И по щелчку пальцев в его руках появился флакончик с маслом, как две капли воды похожий на тот, что они использовали в реальности. От такой театральности Цинцю захотелось зарядить ладонью себе по лицу и, желательно, вырубить себя этим. Как будто с ребенком спать собирался! Стоило Бинхэ поймать слегка неодобрительный взгляд учителя, как он поспешил открыть флакончик, причем с таким виноватым выражением на лице, что Цинцю стало его жалко. Захотелось тут же похвалить. — Я горжусь тобой, ты знаешь? Хоть Цинцю и не понимал особо, чем он должен гордиться во время такого пикантного момента, похвала, видимо, попала прямо в хрустальное сердце Бинхэ. Будто позабыв об их положении, тот кинулся на учителя и сжал его в объятиях с такой силой, что у его драгоценного учителя чуть ребра не треснули. Потом он, правда, понял, какую глупость совершил, поэтому вновь втянул Цинцю в поцелуй, вновь зажигая в нем подугасшее желание. Внезапно Бинхэ опустился вниз и убрал покрывало в сторону, оставляя Цинцю совершенно беззащитным. Тот съежился, будто от холода, но тут же расслабился, ощутив, как члена касается что-то мягкое. Губы. Цинцю поудобнее устроился, оперевшись на локти, чтобы видеть, что происходит с нижней частью его тела, но ладонь, оказавшаяся где-то у солнечного сплетения, опустила его лопатки обратно на постель. Под поясницей оказалось то самое покрывало, и Цинцю приготовился ко второй своей любимой части. Пальцы Бинхэ всегда ощущались идеально. Словно так и было задумано, в отличие от его члена, они были идеальной длины и толщины, и от них Цинцю получал настоящее удовольствие. Особенно когда Бинхэ находил нужный угол и продолжал проникать именно под ним, доводя до исступления. Холодное масло обожгло сжавшееся колечко мышц, но Цинцю постарался максимально расслабиться и отдаться процессу. Он доверял Бинхэ полностью и всецело, но не доверял своему телу: кто знает, какая реакция последует? Вспышка наслаждения всегда может смениться вспышкой боли. В нем была первая фаланга пальца, и Бинхэ не спешил проталкивать дальше: все следил за изменениями на лице учителя с замиранием сердца. — Продолжай, — выдохнул Цинцю в потолок. Но Бинхэ его услышал. Только вот понял чуть по-другому. За первой фалангой последовала вторая, но уже второго пальца, а затем и третьего. Если бы Цинцю нужна была хорошая растяжка, то сейчас этими своими пальцами Бинхэ мог бы порвать его к чертям. Благо, с их последнего секса прошло не так много времени, и Цинцю был и так достаточно растянут. Или же весь сон поддавался манипуляциям Бинхэ настолько, что Цинцю мог принять все три пальца практически сразу. А Бинхэ, в свою очередь, практически сразу нашел нужный угол. Как по-волшебству. Демоническому волшебству. Пусть они и были одни, Цинцю привычно кусал губы, пытаясь не издать ни звука, пока Бинхэ двигал пальцами внутри, словно пытался выбить из учителя хоть один стон. И у него получилось. Стоило ему вновь коснуться губами члена Цинцю, уже блестящего от смазки, как тот вскрикнул, царапнув короткими ногтями по кровати. — Да-да, вот так, — пробормотал Цинцю, теряясь в разом нахлынувших эмоциях. Когда Бинхэ взял в рот всю головку и опустился, плотно прижав язык к стволу члена, у Цинцю не осталось ни одной трезвой мысли. Глаза непроизвольно закатились, и он громко застонал, дернув ногой. Какого этапа в их сексе не было, так это минета. Казалось, между ними существовало негласное правила трогать члены только руками, но вот Бинхэ во всю старается принести ему удовольствие ртом, пока его пальцы двигаются внутри Цинцю. Двойная стимуляция была тем еще испытанием для Цинцю, поэтому он поспешил схватиться за волосы Бинхэ и потянуть его наверх, не давая насадиться на член полностью: — Не надо, — чуть хрипло произнес он, глядя на то, как Бинхэ послушно отстраняется. — Спасибо. Если бы Цинцю, мозг которого функционировал нормально, услышал это со стороны, то его рука тут же пробила бы лицо. Спасибо? За что, за то, что не сделал горловой? Ну, может, и спасибо… Флакон вновь оказался в руках Бинхэ, и Цинцю вновь почувствовал, как дополнительные капли масла стекают по ложбинке между ягодиц. Страх резко вспыхнул в голове, и Цинцю подскочил, забыв обо всем на свете, и натянул на себя покрывало, вспомнив ошеломляющие размеры чужого достоинства. —Подожди! Подожди-подожди, — испуганно затараторил он, окидывая взглядом Бинхэ и останавливаясь у паха. Его член был таким же, каким он его помнил, и в этом, черт возьми, все еще заключалась проблема. — Хочешь сам выбрать размер? Бинхэ будто спрашивал у него о размере одежды, а не члена. С легким недоверием посмотрев на него, Цинцю приблизился к краю кровати, где стоял ученик. — Давай. Попробуем. Стоило Цинцю моргнуть, и перед ним был уже совершенно другой член. Его кончик был чуть загнут вверх, а венки не казались по-страшному сильно набухшими – словом, он совершенно не был похож на член Бинхэ, и Цинцю был даже тронут тем, что его ученик готов изменить всего себя, лишь бы угодить учителю. Но все же Цинцю выбрал его, а не свои возможные фантазии, поэтому он сказал: — Сделай такой же, как у тебя, но… меньше. Не меняй форму. И посмотрел вверх, на бесстыдно пялящегося на него Бинхэ. Когда он опустил голову, перед носом был уже другой член, будто их меняли, как насадки. Этот уже казался похожим на настоящий член Бинхэ, только меньше по размерам. Цинцю коснулся его ребром ладони, сверяя параметры, будто знал, сколько именно сантиметров достаточно, чтобы доставить ему удовольствие. Он кивнул и, подавшись вперед, легко коснулся губами сочащейся головки, как это делал Бинхэ. Небольшой одобрительный поцелуй. От этого одобрительного поцелуя глаза Бинхэ блеснули, но Цинцю этого не видел: он устраивался на локтях, прижавшись копчиком к кровати и даже не думая повернуться к ученику спиной. Одного раза ему хватило. — Попробуем, — сказал Цинцю, призывно раздвигая ноги. Если бы раньше, в прошлой жизни кто-то сказал ему, что он будет это делать перед главным героем гаремного романа, то Цинцю плюнул бы этому человеку в лицо. Никогда не знаешь, к чему приведет жизнь. Получив разрешение, Бинхэ тщательно смазал свой новый член маслом и, долго не думая, приставил головку ко входу. Цинцю старался всячески себя отвлечь, разглядывая лицо Бинхэ, и почему-то… совсем не чувствовал боли. Лишь небольшое, не самое приятное давление на мышцы, но ничего больше. Быть такого, конечно, и не могло, поэтому Цинцю все готовился к внезапной вспышки боли, к давлению на другие органы и даже к тому, что головка чужого члена, минув все законы вселенной, окажется у него в горле. Но ничего. Ничего не произошло даже тогда, когда Бинхэ замер, коснувшись пахом его ягодиц. Может, он ничего не почувствовал, потому что Бинхэ был аккуратен, словно с фарфоровой вазой, и входил медленно? Почему никакой боли, почему нет рек слез в глазах? Лишь немного щипало в уголках, но ничего кроме этого не доставляло неудобств. — Попробуй… — хрипло начал Цинцю, но тут же откашлялся и повторил: — Попробуй. Двигаться. И Бинхэ попробовал. Попробовал так, что у Цинцю перед глазами вспыхнули звезды: член вошел под нужным углом с первого раза. Он закивал, призывая продолжить, и руками потянулся к Бинхэ. Ему нужны были поцелуи, чтобы заглушить эти похабные стоны, и его ученик это знал. Видимо, потому и не спешил накрывать губы Цинцю своими, даже когда тот обнял его за шею, прижимая ближе: Бинхэ осыпал лицо учителя поцелуями, впитывая каждый его стон как особую награду. Наконец-то он доставлял своему любимому человеку что-то лучше боли и мог разделить удовольствие от близости вместе с ним. Цинцю перестал контролировать свои стоны еще с третьего толчка. Ему казалось, что с каждым движением он возносится все выше и выше к небесам, словно петарда, и вот-вот превратится в яркий фейерверк. Вот теперь Цинцю мог понять каждую женщину в гареме параллельного Ло Бинхэ: все же секс с этим мужчиной был великолепен, если не считать одного «но». — А-Цю. Цинцю повернул голову вбок, к Бинхэ, который целовал его плечо, и уткнулся кончиком носа в его щеку, неожиданно для себя осознавая, что его распирает нежность к этому ребенку. — А-Ло, мне так хорошо, — выдохнул он, надавливая пяткой на поясницу ученика, будто хотел, чтобы тот вошел глубже. От этого угол чуть сменился, и Цинцю резко выгнул спину, сильнее прижимаясь к Бинхэ. Предложения, формировавшие в его голове одну похвалу за другой, испуганно разбежались и не собирались возвращаться. Потому Цинцю решил послать все к черту и подавался навстречу Бинхэ, внезапно открыв в себе любовь к еще одному, некогда самому ненавистному, этапу в их близости. Он не понаслышке знал, что демоны обладают завидной выдержкой, но, к своему удивлению, заметил, что Бинхэ начал сбиваться с темпа и входил все резче, жестче, буквально выбивая из Цинцю стоны. Кажется, наслаждение учителя послужило для него дополнительной стимуляцией. Дрожащими пальцами Цинцю обхватил свой член и собирался было отдернуть, почувствовав чужое прикосновение к руке, но ладонь Бинхэ обернула их вокруг ствола и сравняла темп с темпом, с которым член двигался внутри. Цинцю чувствовал себя так, будто был под гидравлическим прессом: еще немного, и всего станет слишком много – ощущений, эмоций, прикосновений. Он приник губами к виску Бинхэ и тут же застонал, крепче сжимая ученика в своих объятиях и неосознанно впиваясь в его спину короткими ногтями. Теплая жидкость окропила живот Цинцю, и он сжался на члене Бинхэ, чувствуя, как тот кончает следом. Что ж, такого секса у него не было пожалуй… никогда в жизни. В обеих жизнях. Цинцю гладил парня по затылку, время от времени целуя его щеку, которые чередовались с мокрыми поцелуями в шею со стороны Бинхэ. Его теплый нос утыкался куда-то в ухо, и Цинцю готов был поставить на то, что нерадивый ученик вдыхает запах его тела, а не пытается отдышаться после такого впечатляющего эпизода близости. Великому Самолету такое и не снилось. Наконец Бинхэ отстранился и, глядя своими неизменно блестящими глазами прямо в душу, спросил: — Учитель… — Великолепно. На лице Бинхэ появилась такая улыбка, какую Цинцю не видел уже давно.