Больше не страшно

Крылья — Nautilius Pompilius

Панические атаки всегда приходят внезапно, в самый, казалось бы, для них не подходящий для них момент. И отказаться от них нельзя, и спровадить их куда подальше не получается, они просто приходят, как нежеланные гости, которых и выгнать жалко, и приглашать войти противно. Однако они раз за разом возвращаются, снимая на ходу пальто, разбрасывая всюду свои вещи, явно желаю остаться на подольше, проникнуть в самые разные уголки человеческой жизни, чтобы пропитать тревогой, недоверием и страхом, загребающим с собой всё вокруг. К паническим атакам невозможно быть готовым, в этом их суть и главная цель. Застать врасплох, ударить туда, где болит больше всего, забрать себе то, что дорого и ценно, подкрасться незаметно и задушить насмерть тогда, когда этого не ожидаешь. К ним невозможно быть готовым. Однако возможно привыкнуть к этому. Разумовский, кажется, привык. Предательски трясущиеся руки, звенящие и отвратительно громкие голоса в голове, нашёптывающие по-настоящему ужасные вещи, слёзы, застилающие глаза так, что ничего не видно... Всё это стало рутиной. Чем-то, с чем сталкиваешься каждый день, нечто такое знакомое и привычное, то, с чего день начинается, и чем он заканчивается. Олег Волков, напротив, привыкнуть к подобной проблеме так и не сумел. Каждый раз он переживает словно впервые. Каждый раз, видя дрожащие руки Разумовского, слыша слабый, охрипший голос, говорящий: "Всё хорошо, я в порядке, правда. Меня скоро отпустит", Олег молится всем, кто готов его услышать (если кто-то вообще в жизни его слушал), чтобы Серёже стало легче. Странно даже, как легко искусного убийцу, матёрого воина можно вывести из равновесия. Чудно́ видеть его несобранным и напуганным — морщинка напряжённая между бровями, руки, неизменно сильные, но нежные и осторожные, сжимающие чужие плечи, как бы убаюкивая. Одного взгляда тревожных, широко раскрытых синих глаз хватает, чтобы поставить человека вроде Волкова на колени и заставить его шептать утешающую чепуху на ухо. Ответственность, чёртова ответственность тяжёлым грузом давит на Олега. "У Серёжи никого, кроме тебя нет" — думает Волков. "И лучше в тебя в упор выстрелят, чем ты останешься с ним, но не сможешь быть рядом". Олег обещание держит. Он всегда рядом, в какое время он бы ни понадобился. Волков готов сорваться по первому зову, бросив все дела, проиграв во всех боях и лишившись всего, что есть. Лишь бы суметь помочь. *** Разумовский сидит в своём кабинете, занимаясь исправлением в написанном им коде. Упрямая программа никак не хочет работать как надо, испытывая терпение Серёжи. Доходит до того, что, разозлившись, он с раздражением захлопывает крышку ноутбука и отпихивает от себя стопку бумаг, которую он так тщательно складывал. Бумаги шумно падают на пол. Разумовский вздыхает и прячет лицо в ладонях. Силы медленно покидают его. Он ненавидит, когда работа не приносит результатов, а чёртов код с непонятными настырному программисту ошибками как раз-таки относится к работе, которая его изматывает. Разумовский решает пройтись по кабинету. Он берёт со стола белую кружку, на которую нанесён логотип компании "Vmeste" и делает несколько глотков давно остывшего кофе, который явно был слишком крепким. Немудрено, чашка стояла на столе с самого утра, а налить новую порцию Серёже некогда было. Разумовский собирается унести кружку, как вдруг чувствует неясное плохое предчувствие, словно кружка в его руке вдруг обернулась ядовитой змеёй или бомбой, норовящей взорваться в любой момент. В одно мгновение вокруг становится не то чересчур жарко, а может, холодно, а может, вообще в него уже тысяча пуль летит, а он не среагировал? Ощущения путаются, наслаиваются друг на друга, тело мелко дрожит, а руки ноют колючим холодом. Молясь про себя, чтобы это был просто сигнал о передозировке кофеина, который подает его тело, Разумовский делает несколько глубоких вдохов, силясь успокоиться. Паника ему сейчас точно ни к чему. Попытка, понятное дело, успехом не увенчалась. К трясущимся рукам добавляется учащающийся с каждой секундой пульс. Разумовский всё ещё пытается вернуть себе контроль над собственным телом, которое в который раз перестаёт его слушаться. Покрывающая его с ног до головы тревога, обнимающая его, как старого друга, выигрывает неравный бой. Руки трясутся до того сильно, что Сергей не удерживает кружку, и она, выскользнув из бледных пальцев, с грохотом разбивается, усыпая пол кабинета острыми осколками. Разумовский медленно опускается на колени, наплевав на то, что может пораниться о стекло, наплевав на то, что на нем его новые брюки, которые он старательно утюжил прошлой ночью, наплевав на коллег, которые в любой момент могут войти в кабинет. Наплевав, по большому счету, на всё, обхватив себя руками, он пытается глубоко дышать. Нарочито мерное дыхание становится практически неслышным, утопая в грохоте бешеного сердечного ритма. Держаться. Держаться. Не поддаваться страху. Не поддаваться страху, иначе будет только хуже. Мысли, подобно разбитому стеклу, рассыпаются в его голове, кромсая его воспоминания, выпуская наружу все запрятанные, утаенные страхи, не оставляя места для чего-то хорошего, за что можно было бы ухватиться. Снова зверски исковерканный голос его самого в голове, голос Птицы — "Ну здравствуй, друг. Скучал по мне, признайся". Ничего не слышно, ничего не видно, одна уродливая, расползающаяся с каждой секундой все сильнее, тьма. Никто не сможет помочь, Разумовский утонет в этом. На этот раз ему страшнее, чем раньше, он здесь совсем один, ему не выстоять. Волков поспешно, но тихо входит в комнату, услышав звон бьющейся посуды. Он видит Разумовского, сидящего на полу среди острых осколков стекла, и все становится ясно. Видит Серёжу, дышащего часто-часто, вдохи и выдохи рваные, хрипящие, дающиеся ему с явным усилием. Серёжа прячет голову в ладонях, сжимается весь, спину горбит, стараясь сделаться меньше и незаметнее, чтобы укрыться от чего-то, несомненно, страшного. Волков берёт себя в руки, слишком хорошо зная, что, начни он истерить на месте, добром это не кончится. Опускается на пол рядом с Разумовским, медленно протягивает руки к нему, чтобы не испугать ещё сильнее. Серёжа в ужасе ловит ртом воздух, отдергивается от Волкова резко — глаза безумные, широко распахнутые, взгляд бегает туда-сюда, не в силах сконцентрироваться. Он не узнает Олега. Смотрит с недоверием, затравленно, словно уверенный, что на него нападут. Его сердце бьётся так часто, что Разумовскому кажется, будто оно сейчас проломит ему рёбра. — Не... подходи... — выдавливает из себя через силу, хрипя и задыхаясь. Обхватывает себя обеими руками, силясь защититься. Волков начинает говорить. Медленно, тихо, но уверенно, проговаривая каждое слово, чтобы оно точно было услышано. — Серёж, это я. Посмотри на меня. Я здесь. Никуда не делся, живой, здоровый. Не опасный, не обижу тебя. Клянусь, не обижу... — Аккуратно кладет руки на тонкие костлявые плечи, отчего Разумовский дёргается зашуганно. Боится. Боится и Волкова тоже. — Опять здесь... Уходи... — голос Серёжи срывается на глухой шёпот. — Это я. Не он. Я тебя не трону, ты в безопасности, скоро отпустит, я обещаю. Скоро будет легче, все хорошо, скоро страшно не будет. Серёжа, все хорошо, — Волков понижает голос, чтобы не пугать ещё сильнее. Его руки знают, как нужно гладить Серёжины плечи, знают, как ему нужно, знают, как лучше. Олег точно знает, что Разумовского отпустит через несколько минут, обязательно отпустит, всегда отпускает. Придвигается ближе и шепчет: — Всё будет в порядке. Ты будешь в порядке. Не бойся, не бойся, Серёж, не забывай дышать. Скоро всё пройдет. Руки поднимаются выше, тёплые пальцы осторожно гладят бледную хрупкую шею. Разумовский слегка расслабляется, почувствовав знакомое прикосновение, слушая голос, пробирающийся к нему через пелену густой темноты, полной оглушительных мыслей. — Ты знаешь, я ведь сегодня билеты на выставку купил, — Олег тихо рассказывает. Пройденный этап — как только Серёжа начинает успокаиваться, ему непременно нужно слышать разговоры о чем-то отвлеченном, приземленном и обыкновенном. О чём-то, что не пугает, о чём-то тихом и спокойном, где нет места взрывам и крови, и смерти, и отчаянно плачущим людям, и всему, от чего Разумовский так жаждет спрятаться и убежать. — Мы с тобой на выходных пойдем в галерею, там этого твоего... Висницова привезли, картины смотреть будем. На машине поедем, а потом гулять будем, расскажешь мне про искусство твое любимое, расскажешь, да? А то я же не смыслю в этом ничего.... Руки Олега теперь перебирают рыжие волосы, нежно и медленно, так, как надо. — В... Васнецова, — слабо произносит Сережа и выдыхает. — Ты неправильно сказал, Олеж... Напряжение из тела Волкова куда-то девается. Гора с плеч сваливается, ком в горле исчезает, все снова приходит в норму. Серёжа в порядке. Ему становится лучше. Если Разумовский начинает умничать — это точно хороший знак. — Васнецова, Васнецова, мой хороший... Вот видишь, говорю же — не разбираюсь, _ посмеивается тихо Волков, когда чувствует, как тело Серёжи расслабляется в его руках. Олег по-прежнему его держит, не отпускает, покачивает немного из стороны в сторону и что-то говорит. Разумовский чувствует его руки, теплые и до боли родные, способные на страшные вещи, но сейчас такие безопасные и знакомые. Он устраивается удобнее в объятиях и дышит. Дышит медленнее, спокойнее, и вот уже не так страшно, и все монстры с шипением уходят прочь, все пугающие образы растворяются под натиском спокойствия, которое неизменно с собой приносит Олег. И вот в голове опять мысли о чем-то добром, это доброе ещё осталось, оно все ещё с Серёжей, никуда не ушло. И Олег никуда не ушёл. Мир постепенно возвращается в привычное русло, все пожары вокруг Разумовского потухают. Он снова может вспоминать ночные разговоры и пение птиц по утрам, и блинчики с ягодами, которые он ел на завтрак, и записки с сердечками на стикерах, налепленных неровно на ноутбук, и замечательные новые кроссовки, удобные и красивые, и ужасно глупую любовную песню по радио... — Олежа, — зовёт тихо, наконец-то его узнавая. С наслаждением изучая каждую давно изученную черту лица, с искренним любопытством смотря на подрагивающие черные ресницы и слегка нахмуренные брови. — Я здесь, — Волков мгновенно откликается, сжимая его чуть крепче. — Никуда не уйдешь... — Сережа говорит не то себе, не то Олегу. И звучат эти слова так хорошо и приятно. — Никуда, — Олег подтверждает и осторожно приподнимается. — Надо бы здесь все прибрать, а то поранишься ещё. Волков указывает на остатки разбитой кружки, все ещё лежащие на холодном полу. Серёжа согласно кивает и встаёт на ноги, оперевшись на протянутую руку Олега. — Я... я веник и совок принесу! Помочь хочет. Только что чуть от разрыва сердца не помер, а уже первый на помощь несётся. Олег усмехается. — Присядь лучше, горе ты моё луковое. И чаю выпей, а то всё кофе да кофе. Хватит с тебя на сегодня приключений.