With you

Все это так примитивно для меня И я не понимаю, что со мной Все это так очевидно для тебя И мне немного страшно быть с тобой (быть с тобой, быть с тобой, быть с тобой) (With you — Дурной вкус)

***

      Беспомощность — противное чувство.       Для Серёжи оно пахнет потом, пятна которого не сходят с домашней футболки, и тем странным запахом, исходящим только от детдомовцев и живущих в восьмером в однушках. Это обгрызанные в мясо пальцы, сухие губы, холодный линолеум и треснутая плитка на кухне. Незнание о месте нахождения, попытки дотянуться до чего-то руками в пустоте, боль от неудачных стычек с углами, ходьба по осколкам разбившейся кружки.       Беспомощность следует за Серёжей по пятам, нагло цепляясь когтями за бока и волосы. Оставляет на коже синяки. Мелко царапает, будто по-злому заигрывая. Путает день и ночь, числа календаря между собой, приковывает к кровати на десятки часов сна. Конечности чувствуются до горбатости тяжёлыми, уставшими.       Серёжина беспомощность — слепота.       Иными словами, полное отсутствие будущего.

***

      В какой-то момент Серёжа начинает путать сны и реальность происходящего.       Ничего нет. Не существует даже черноты. Лишь образы из ощущений: резкие запахи, вкус еды и ромашкового чая, шорохи издалека и соседские скандалы из-за тонких стен дешёвой квартиры. Казалось, будто часы тянулись годами, однако стоило спросить сегодняшнюю дату, как хватал мимолётный ужас. За тремя часами бодрости могли следовать три дня сна и полусознательного состояния.       Изредка память подбрасывает размытые картинки. Каждая упущенная возможность давила на мозги, приковывала руки и ноги толстыми цепями к ножкам кровати. Красный аттестат, результаты экзаменов, бюджет в уважаемом университете, перспективная профессия, шанс жить лучше... Всё насмарку.       Особенную тоску вызвали воспоминания о мире. Красные и розовые закаты, желтые рассветы, толпы птиц в парках и в блокноте, яркий свет ноутбука в комнате без света. Акварель с красивыми подтёками, пролившаяся тушь. Карие глаза напротив, блестящие, по-щенячьи очаровательные. Неровная чужая улыбка, которую раньше удавалось видеть каждый день.       Вставать не хотелось. Хотелось не быть вообще.       Серёжа даже не помнит, как его тормошат за плечо в попытках разбудить и всунуть в рот немного еды. Словно странный сон, как когда в детстве снятся школьные будни от переизбытка одинаковости в днях. Разумовский не чувствует вкуса продуктов. Только тепло, толкающее думать о попадании в ебанный рай.       Приятные тёплые прикосновения — та самая тонкая грань, останавливающая от окончательного забвения на скрипучем матрасе. Единственная поддержка. Причина приходить в сознание и признавать совершённые от гнева ошибки, пусть и со скандалом.       Раскинув руки в стороны, Серёжа находит трубу отопления. Не может обхватить ладонью, но ощущает шероховатость краски. Внизу батарея, чуть выше широкий подоконник. Разумовский встаёт с кровати; медленно, опасливо шагает к окну. Ладонями находит толстые тетрадки, его же конспекты, и безжалостно сбрасывает на пол. В лицо отдаёт летняя духота.       Уже сидя на подоконнике, Серёжа твёрдо решает — пора перестать ныть. Нужно вставать обратно в строй. Уж не для себя, так для Олега, мать его, Волкова.

***

      После произошедшего они мало полноценно говорят.       У Серёжи затянулись стадии гнева и торга. Ещё в мае он рвал и метал. Пытался яро доказать, что вовсе не беспомощный. Бил посуду и карманное зеркало, наливая воду, спотыкался и падал, рвал одежду, много кричал и чуть не разбил телефон. Губы кусал до крови, ранился об осколки. К середине июня стал молчать, но попытки выполнять повседневные действия самостоятельно не оставлял. Даже смог что-то освоить, например наливание жидкости в стакан, включение и выключение телевизора и переодевание.       Потом началась депрессия.       Олег обладает титаническим терпением. Всё выслушивал, успокаивал шёпотом, обрабатывал раны. Давал личное пространство без лишних вопросов, не доставал кучей вопросов. Иногда врал во благо о времени суток, когда Серёжа пытался доказать точность своих внутренних часов. Ненавязчиво оставлял что-то на прикроватной тумбе, «задабривал» сладостями разных мастей. За долгие годы он знал, как обращаться с Серёжей в тяжёлые моменты, пусть раньше масштабы были гораздо меньше: нужно отслеживать издалека его состояние и ждать, когда тот откроется сам.       Разумовский сильный человек, ему просто нужно время и небольшая помощь в направлении.       К августу Серёжа чаще сидит у открытого окна в спальне. Прислушивается, следит за другими людьми как за любимым сериалом, узнаёт сплетни. Кутается в шторы, тонкие и мягкие на ощупь, подставляет лицо мягкому ветерку и истерично отбивается от комаров. Во время закатов можно застать редкую картину: Разумовский под оранжевым светом уходящего солнца отбивает на пальцах какую-то мелодию, с поднятыми уголками губ беззвучно напевая.       Олега легко узнать до того, как он начнёт говорить, благодаря сигаретному запаху. Всё лето он курит прямо в комнате, в открытое окно. Раньше Серёжа ругался бы, воротил нос от никотина в любом виде, однако сейчас это признак присутствия чего-то родного.       Приходя со смен в прохладную однушку, в первую очередь Олег находит глазами Серёжу. Гладит по волосам, целует в макушку. Бросает на кровать пакет с кислым мармеладом и обновляет воду в стакане на прикроватной тумбочке. В основном молча, иногда с тихими комментариями, вроде «Я скучал», «В пятёрочке очередь страшная», «Давно проснулся?». Совсем редко Разумовский встаёт с кровати и цепляется костлявыми пальцами за футболку Олега.       Шипя маты под нос, Серёжа стукается о тумбу в тесном коридоре и устраивается на стуле за обеденным столом. Подгибает пальцы на ногах, скользит в носках по кривому линолеуму. Зевает до слёз от скуки, кладёт голову на сложенные на столе руки. А рядом включается плита, слышаться стуки посуды и струит мороз со стороны холодильника. Олег готовит ужин.

***

      У обеденного стола скатерть ребристая, приятная на ощупь. Со своего места Серёжа может дотянуться до микроволновки, пиалы с конфетами, коробки с чаем и боковой стенки холодильника. Он берёт с неё магниты, поворачивает в стороны, тыкает, щупает, жмёт пальцами до болевых ощущений.       — Олег, — зовёт он, подмечая очертания ушей и ровный выпуклый кружок на поверхности магнита.       — Да?       — Это тигр?       Пол скрипит. Олег отошёл от кухонной тумбы. Серёжа обращает магнит в его сторону; представляет, как он щурится, отряхивая руки. Образ настолько размытый, теряющий черты, что Разумовский поджимает губы в попытках отогнать эти мысли.       Серёжино новое развлечение — пытаться узнать наощупь, кто находится на магните. Магнитов у них много: купленных самолично, подарочные с мероприятий, оставшиеся от арендатора. Пока что узнавать получалось не очень, но Разумовский возымел удивительное упорство.       — Нет.       — Лис?       — Нет.       — Волк?       — Да. Молодец, с третьей попытки.       — Это нечестно, я начал гадать.       Серёжа возвращает магнит на место и берёт следующий. Скорее всего Олег пожал плечами и вернулся к готовке. По кухне распространяется приятных запах жареного мяса, вскоре слышится бряканье тарелок и вилок. Разумовский не отгадал ни один магнит с первого раза.       Серёжа не любит находится на кухне один, хотя раньше работал на этом же месте каждую ночь. Не хотел мешать Олегу светом ноутбука.       Здесь возникают неприятные, душащие мысли.       Крупицы посиделок до ночи, происходившие когда-то давно. Попытки Олега научить Серёжу готовить: просыпанный перец, пригоревшие драники, ожоги от стреляющего масла и шершавая ладонь, направляющая в процессе в попытках его контролировать за чужое запястье. Получение шуточных оплеух по рыжей голове за сидение на тумбе, тёплый родной голос: «Ну стулья же есть, Серёж!». Короткие жёсткие волосы головы или недельная щетина под пальцами, болящий от смеха и улыбок рот. Красные от дешёвого вина губы, приятное покалывание от грубых кусачих поцелуев.       Игра на гитаре, громкая и грубая. Где-то на чужих квартирах, потому что пригласили. Скетчбук в руках, тонкие линии механического карандаша. Эти рисунки висели когда-то на холодильнике, оставались в скетчбуках на кривой полочке, но в мае пошли были безжалостно смяты и разорваны. Серёжа не хочет знать, что сейчас с ними, но предполагает — Олег мог убрать куда подальше от горячей руки.       Для Олега заметны продвижения в состоянии Серёжи в лучшую сторону. Больше идёт на контакт, просит с утра включать аудиокниги и новые фильмы на телефоне, всё меньше оставляет еды на тарелках, просит узнавать что-то по университету. Пытается влиться обратно в жизнь.       Для Серёжи ничего не меняется. Он всё ещё не хочет просыпаться, не обрёл и капли надежды, не имеет желания бороться. Но недавно стал учить язык Брайля, раздражённо тыкая по шесть точек на половину доступной страницы из-за неудачных символов. Упрямо пытается написать программу простенького калькулятора на python по памяти и не запутаться. Пообещал себе, что когда получится что-то минимально толковое — попросит Олега завести программу в ноутбук и попробовать.       У Серёжи нет личной мотивации. Только нужда отплатить Волкову за старания. Он заставляет себя не падать обратно на подушки, пытается не отстать от мира и тыкает случайные кнопки на пульте в попытках переключать телевизионные каналы, стабильно ест два раза в день. Много рефлексирует в одиноком молчании.       Несколько раз дотрагивается пальцами до белков глаз и взволнованно отшатывает. Не больно, но панически тошнотно.       — Олег.       — Да?       — Как выглядят мои глаза? — и пальцы заламывает в попытках согнать дрожь.       Олег застопорился, чуть слюной не поперхнулся от неожиданности. Не понимает, как безопасно ответить. Звуки теряются в голосовых связках, тают в лужу в мозгах. Все фразы утешения превращаются в пустой трёп на глухом выдохе. Серёже вообще не нужно утешение, он хочет осознавать себя со стороны. И что теперь делать?       — Долго молчишь. Всё так плохо?       — Мутные. Светлее, чем раньше. Кажутся кукольными, — избегет слова «стеклянные». Безжизненные. Но щемяще домашние, родные. Не менее красивые, чем раньше.       — Не жуткие?       — Не знаю, — искренне отвечает Олег. — Для меня нет. Если для кого-то да, то они те ещё придурки конченные.       И они молчат.       На улице дети бьют бутылки о кирпичи под окнами, машины проезжают мимо с резким звуком мотора, о чём-то кричат соседи. А они молчат, робко, будто обескуражено, зато без кома в горле. Гудит холодильник, на сковородке шкварчит еда, тарелки стучат о тумбу. Серёжа неловко вертит вилку в руках, пока Олег доготавливает ужин и подаёт на стол. Едят они тоже молча.       — Тебе тяжело со мной? — продолжает Серёжа уже лёжа в кровати, не находя в себе силы уснуть. Тихо-тихо, шелестя губами.       — Нет, — доносится из-за спины.       — Тебе тяжело из-за меня?       — Серёж. — Олег берёт чужую руку и, переплетая пальцы, двигается чуть ближе, — Я люблю тебя. Ты можешь пытаться злить меня сколько угодно. Не выходить в свет сколько тебе нужно. Да, иногда мне сложно выдерживать всё в купе: работа, домашние обязанности, про тебя не забывать. Но я не оставлю попыток вывести тебя из этого состояния. Не уйду, даже если будешь требовать, пока не буду убеждён, что ты сможешь жить самостоятельно. И это не делает тебя обузой. Просто человек в тяжёлых обстоятельствах, в которых ты не виноват. Вообще молодец, что газ на плите не включил на пару часов без огня.       — Слишком мучительный способ, — Серёжа уверен, что его нервный смешок выглядит и звучит слишком нелепо, вызывает внутренний стыд. Но как минимум он лежит спиной к Олегу, а как максимум — это, блин, Олег. Какой может быть стыд?       Олег зевает. Перебрасывать руку через чужой бок, придвигает ближе и обнимает Серёжу, утыкаясь горячим дыханием в затылок. По телу прошлись мурашки от контраста температур.       — Вот и не думай. Спи, — мягко послышалось прямо у уха.       Серёже страшно. Тяжело осознавать безоговорочную любовь к себе, тяжело двигаться дальше. Но Серёжа спит. С дающей удивительную лёгкость в душе безмятежностью от уверенных слов Олега.