Пренебрежение

В холодеющем Темноводье пахнет сыростью и тоской. Безмолвный крик разрывает глотку, но наружу вырывается тихий всхлип — и звенит, отражаясь от стен, растворяется в полутьме коридоров. В глазах Цинсюаня — разбитый хрусталь отчаяния и страха. В глазах напротив — болезненное влечение вперемешку с яростью. Хэ Сюань наблюдает пристально, хватает за подбородок, цепляя нежную кожу когтями, вскидывает чужую голову, — заставляет смотреть. Ши Цинсюань рассыпается на осколки, словно стеклянный, стыдливо прячет взор под тяжестью век. Взмах костлявой ладони — и щека загорается пламенем, рдеют четыре уродливых полосы, — Ши Цинсюань снова невнятно хрипит и открывает глаза. Подступившие гроздья слёз опадают на каменный пол, оставляя на израненном лице неприятную жгучесть. Небожитель смотрит сквозь пелену на чужое лицо, запоминает его черты, — мир кружится и за мгновение сменяется тьмой. Обмякает подвешенное на цепях тело. Ши Цинсюань приходит в себя в постели. Холодной настолько, что коченеет живое тело. Приподнимается, с трудом разминает запястья и шипит сквозь сжатые зубы от ноющей боли, что разливается по нему бурной рекой. Она пронзает стрелой плечо, стелется вдоль хребта и перескакивает на бёдра. Ши Цинсюань признаётся себе: он чувствует, и значит, — пока живой. Сгущается тишина. Непроглядный льдистый сумрак не отступает из пространства, окутывает Цинсюаня, дурманит разум, — в темноте загораются две янтарные искры. Хэ Сюань здесь. Смотрит. Младший Ши вдыхает надорванной грудью — делает вид, что смелый, — и почти как приказ произносит: — Ты сделал достаточно. Отпусти. Всполохи во тьме гаснут, — слышится хохот, почти безумный, — и загораются прямо перед Цинсюанем. Хэ Сюань смеётся ему в лицо. Клыки угрожающе клацают подле шеи, и склизкий, неестественно длинный язык влажно скользит по щеке. — Отпустить? Тебя? Ши Цинсюань глотает застрявший посреди глотки ком напряжения, совсем не шевелится. Только понуро кивает, не в силах противиться. Черновод обводит острую линию чужого подбородка, заискивающе касается мочки уха, скользит языком назад и цепляет мягкие, приоткрытые губы. Хочет в них вгрызться. Рано. Повелитель Ветра кривится — мерзко, мерзко, мерзко! — пытается резко встать, но тут же оседает обратно под давлением сильной руки. — Куда? Я еш-щё не закончил, — шипит Хэ Сюань змеёй. Не торопится убирать язык, опускается кончиком к шее, на которой красуется ожерелье из лиловых кровоподтёков. Скользит им тягуче-медленно, выбивая из Ши Цинсюаня тяжёлый вздох. Повелитель Ветра мелко дрожит. От холода и презрения. Спина предательски выгибается — от бессилия — открывает худые ключицы, к которым тут же льнёт язык Хэ Сюаня. Очерчивает тонкие кости, на миг замирает в ложбинке — и, наконец, убирается прочь от чужого тела. Князь демонов смотрит, облизывается. В мыслях проносится: «Хочу тебя поглотить». Ши Цинсюань горбится и опускает взгляд. Ему противно от собственного безволия. От грубых прикосновений сквозь изорванную одежду. От взгляда, в котором слишком просто утонуть. Взгляд Хэ Сюаня прожигает насквозь, горит тысячей пожаров, почти заставляет обернуться пеплом и отправиться по ветру в манящую неизвестность. Обнажает изнанку души. — Мне холодно. — Холодно? — Да. Зима пробирается в Темноводье. Покрывает ледяной коркой своды каменного дворца, выточенных в стенах безмолвных стражей-драконов. Крадётся вглубь коридоров. Проникает под хитросплетение сломанных рёбер, выжигая искристым морозом самое ценное — желание выжить. Ши Цинсюань протяжно стонет от боли и ужаса. — Что? Хэ Сюань искусно делает вид, что с первого раза не понимает. Притворяется, что не он поступает с ним так. Не он душит, ломает кости — и судьбу. Его становится двое. Через мгновение — его уже очень много. Во мраке сверкают десятки озлобленных жёлтых глаз. — Я понял. Согрею. Двойники слетаются на добычу коршунами. Ши Цинсюань неистово воет — и снова проваливается в беспамятство. Находит себя в неизведанной ранее комнате. Здесь ощутимо теплее — белый хлад пока далеко. Бессвязно и глухо мычит. Чувствует, как что-то тянет вниз исхудавшую шею. Ощупывает себя — в пространстве по-прежнему непроглядная тьма, — звено за звеном опознаёт тонкую цепь, ластящуюся к горлу. Пытается выпутаться — грубо выделанная кожа лишь сильнее смыкает кольцо и давит на глотку. — Прогуляемся? Хэ Сюань выплывает из сумрака. Наклоняется, не отводя взгляда, поднимает конец цепи. Пытается утянуть за собой Повелителя Ветра. — Ну же. Ши Цинсюань вжимается спиной в стену. Чувствует, как вдоль позвоночника пробегает разряд. Хватает ослабшими пальцами повод, тянет на себя, почти вырывая из чужих рук. Сопротивляется. Хэ Сюань злится. Стремительно, как блик зари на водной глади, подскакивает к своему пленнику и бьёт сапогом в висок. Ши Цинсюань валится набок, хватается за голову, кричит — и постепенно стихает. Сквозь звон в голове слышит разъярённо брошенное: — Ничего. Дело времени.

🗡️

В Темноводье заглядывает весна. Редкое бледное солнце медленно топит ледяные наросты. Старается пробудить природу, но безуспешно. Чёрные Воды давно мертвы. Как и их хозяин. Исчезающий снег обнажает выжженную траву. Слякоть и гниль сливаются воедино. Безжизненные сухие стволы деревьев скрипят, встревоженные налетающими с запада ветрами — лишь их утомлённый рокот нарушает безмолвную тишину. Хэ Сюань отдаляется. Не мучает небожителя днями напролёт. Позволяет свободно перемещаться по своим владениям. Не следит, не держит на цепи, не бьёт. Всё чаще не появляется рядом. — Медная Печь открылась? — спрашивает у него Повелитель Ветра. Хэ Сюань скалится, рычит и растворяется в полумраке — не хочет ничего объяснять. Не хочет ни видеть, ни слышать. Безумные огоньки, заточённые в янтарь его глаз, окончательно исчезают. Ши Цинсюань идёт по коридорам, опираясь на стены. Миновал целый сезон, но тело никак не оправится от травм и ран. Каждый шаг отдаёт тупой болью. Он морщится, но продолжает идти. Почти бесстрашно зовёт, сам не зная — зачем: — Хэ Сюань? Слышит в самой дальней комнате — запретной комнате — тихий скрежет, скулёж. Хромает ближе, осторожно заглядывает: Черновод лежит на полу, скребёт по камням когтями. Страдает. Ши Цинсюань медленно подходит ближе. Не хватает опоры — ноги подкашиваются, и он падает на колени за спиной демона, но тот словно не слышит. — Хэ Сюань, что с тобой? Князь демонов замирает. — Я могу помочь? — спрашивает почти нежно. — Убирайся, — цедит Черновод полушёпотом, сжимается. Презирает. «Останься» — проносится в мыслях слово, что он никогда не озвучит. Ши Цинсюань аккуратно берёт обжигающе-холодную ладонь. Склоняется. И прикасается к ней губами. Мир Хэ Сюаня обрушивается в глубины бездны. Он смотрит перед собой, даже не пытаясь обернуться и разглядеть, что выражает сейчас лицо Ши Цинсюаня. Смирение? Скорбь? Досаду? Внешне ему плевать. В его груди, где уже сотни лет надсадно хрипит отмщение, вспыхивает прямо сейчас новое непонятное чувство. Оно клубится сырым туманом, сверкает свежей утренней росой, роится плеядой неопалимых звёзд — пробирается прямо в душу, вытравливая накопленную злобу. Бесформенные тени заполняют пространство. Усталость наваливается на Хэ Сюаня, он чувствует горячее дыхание на своей ладони, но больше не может сопротивляться — и замирает, скорчившись на полу. Ши Цинсюань отпускает чужую руку. Уходит — ковыляет до другого конца резиденции — и едва ли без трагедии возвращается в покои Черновода. Сам встаёт перед ним на колени, медлит — одно мгновение — и вкладывает в ледяную ладонь цепь. Ждёт очень долго: луна сменяет на небосводе солнце. Хэ Сюань открывает глаза. Рассматривает. В них вновь загорается безрассудство.