Моя похотливо-грязная фантазия

Задумывались ли вы о том, до чего могут довести нас наши грязные, потаённые желания? Я тоже не задумывалась до определенного момента, который заставил меня поменяться и более не скрывать до грязного скрытые желания. Жизнь моя, до того момента, проистекала весьма скучно, я занималась всё время одним и тем же: читала фанфики, рисовала свои фантазии, а также частенько так фапала на них же, конечно, сопровождая это сочным селфхармом. Но, вдруг, на горизонте появились они… Ни в чём себе не отказывающие, до боли страстные к унижению окружающих демоны. И так уж сложились обстоятельства, что я оказалась среди них. Каждый божий день, по шестнадцать часов, мы гнобили всякий сброд, к которому я относила себя ранее, но они даже не догадывались о том, как чертовски сильно меня это заводит. Каждое оскорбление, что шло в адрес наших жертв, я примеряла на себя и только мечтала о том, как бы это произошло со мной, но как будто бы, мне не хватало какого-то толчка к действию, из-за чего мне приходилось скрытно на это онанировать. Так прошло несколько лет, несколько лет я выдавал себя за того, кем не являюсь, со многими из них я сплотилась, с кем-то в большей мере, с кем-то в меньшей. Особенно хочется отметить одного паренька, который относился ко мне с большей любовью, нежели остальные, из-за чего, порой, мои фантазии шли через край. Я только и думала о том, как он рассказывает на всеобщее обозрение мои грязные секретики, которые я доверяла только ему. Как после этого он заставляет меня резаться, смотрит на это и просит ещё, ведь в эту игру можно играть в двоём. Но, к сожалению, он уделял мне недостаточно времени, по крайней мере, так считала я. Хотелось наказать его, например, часто думала о том, как в порыве ярости и грехопадения мы с ним сваливались в какую-нибудь канаву, боролись с ним до сладостной истомы, извалявшись в склизькой грязи, а после… А после я вспарывала ему живот и с прекрасным чувством победы, укутывалась в его внутренности, наматывая их на себя как шарфик, что обдавал меня тёплым душком ещё не остывшего тела. Господи, вы бы знали, как сильно я хотела поделиться с ним этими чувствами и получить взаимность, что я не одна такая… Сумасшедшая. Был там ещё один парень, к которому я испытывала совершенно противоположные чувства. Жестокий живодёр, которому было чуждо всё романтичное и животрепещуще грязное. Человек, что постоянно препятствовал нашему общению, что считал, что я плохо влияю на моего мальчика. Мы оба делали вид, будто нормально общаемся, но на самом деле ненавидели друг друга, о чём я часто жаловалась моему сладкому, но в ответ получала лишь плоские утешения, но мне это не мешало каждый раз доводить себя до недосягаемого оргазма, пока мы общались на расстоянии, о чём он, конечно, не догадывался, хотя мне даже сосчитать трудно, сколько раз мои смоченные слюной горести пальцы, низвергали в пучины похоти моё, раскалённое до горяча, лоно. Ох, а его фотографии… На его фотографиях навечно остались разводы от влажных пальцев, что с заботой и в тоже время сумбурной, какой-то хаотической ненавистью, сменяли их, будто кадры в плохо склеенном фильме. Его сладкий голос, который звучал для меня, словно хор девственных до животной похоти маленьких девочек, что мы так часто гнобили. Его милые шутки… Всё это сводило меня с ума так, что в разуме мутнело. Всё это время я скрывала свою идентификацию, от чего фантазии мои выходили за рамки того, что было доселе. Вот я срываю с него одежду, и мой каменно-стоячий хуй начинает ласкать каждую клеточку этой давшей испарину из-за сокровенного желания кожи, играю с нежным ореолом его ануса, из-за чего он умоляет меня, дабы я вошла внутрь и убила в нём последние капли того человечного, что осталось, чтобы преступить черту безумия и навсегда отдаться в объятия похоти, смешивая внутри все наши чувства, вдалбливая в него свою любовь. Вот он утоляет мою жажду своей сладкой кровью, что сочится из ран под его рёбрами, что так четко видно на этом худощавом теле, столь горячая, будто я испиваю её напрямую из этого чёрствого до любви сердца, словно из живительного источника, способного утолить столь сильное желание. Вот он унижает меня, как физически, так и морально за всё то, что я успела натворить за свою жалкую, никчёмную жизнь. И так оно продолжается до бесконечности, снова и снова, снова и снова, перемешивая во мне сразу три личности, которые любят и ненавидят друг друга столь же долго, сколько я живу и буду жить на этом свете, омрачённом непроглядной тьмой. Всё это так далеко зашло, что я и не заметила, как начала считать, что мой мальчик является таковым на самом деле, на что он, в свою очередь, давал мне явный отказ, тем самым разрушая мои грёзы о том, что по итогу будет только моим… Разрушая меня и моё сознание, точнее то, что от него осталось. Как назло, мерзкий живодёр начал совать свой нос в эту ситуацию, которая ещё тогда могла разрешиться на позитивной для меня ноте, но судьба решила иначе, начав вступительный акт реквиема, посвященного моим фантазиям, так и не воплотившимся в жизнь. Он начал догадываться, что я питаю чувства к моему тайному возлюбленному, и решил всеми способами помешать этому. Медленно, но верно обрезая последнюю нить, что держала меня над пропастью безумия, ту нить, что обвивалась вокруг моей шеи, сладко пережимающую на ней вены, приводя к пьянящему чувству блаженства. В один момент всё перевернулось, скрывать было больше нечего, они поняли, кто я есть на самом деле, начав вбивать гвозди в крышку моего гроба, один за другим. Каждый, кто был в нашей компании обернулся против меня, считая, что моя любовь слишком мерзка и противоестественна, даже тот, кого я любила больше всего… Он был ко мне особенно жесток. Все те часы, что мы провели вместе, отразились на мне бесконечными порезами, которые он наносил с хирургической точностью, доставляя бесконечно сильную боль, к сожалению, не приводящей к смерти… И тут я поняла, что ждала этого момента больше всего в своей жизни. Из всех щелей на меня хлынула грязь, словно бы надо мной лили тысячи канализационных труб, окутывая моё тело несмываемым позором, которому я отдалась со всем энтузиазмом, позором, в котором я плескалась, как в лучах летнего солнца. Я хотела, чтобы этот момент длился вечно, молила их продолжении, на что они каждый раз давали мне новую порцию этого неподдельно грязного удовольствия. Нож, так удобно расположившийся под рукой, на ней же будто бы документировал происходящее, не упуская ни одного момента. Каждое слово, ниспосланное ими в мой адрес с пъедестала здравого смысла, высекалось на моей плоти, дабы я в любой момент могла прочесть их снова, словно слепец, жаждущий озарения, нежно водя по ним руками. Занавес… Я падаю без сознания под аккомпанемент из их ненависти, сдирающей с меня плоть, пребывая в никогда доселе невиданном удовольствии. Проснувшись, я подумала, что всё это был лишь сладкий сон, который я хотела бы вспоминать снова и снова, пока тот совсем не пропадёт из моей памяти, но приятный болезненный зуд, исходящий от моей руки, дал понять, что это вовсе не сон, а самая настоящая реальность, мечта, которую я так хотела реализовать и всё таки смогла, чему была несомненно рада. С того момента прошло много времени, я всячески отображала это в своём творчестве, делилась им, а оно, в свою очередь, находило отклик в людях подобных мне. Вспоминала этот период своей жизни каждый день, рассчитывая на то, что когда-нибудь смогу его повторить. Надеюсь, что они тоже ждут этого, и доведут дело до конца, чтобы я сдохла уже нахуй и перестала срать говнопастами, при этом малюя говном по стенам своей ебучей палаты в дуркеячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмоячмо