Невеста вендиго

Их войну белые называли Огненным Путём, потому что каждая тропа, на которую ступал ирокез, была палима его гневом, как небесным пламенем. Оттого и путь был палим огнём из его орудий, всепожирающим и безжалостным. В давние времена, ещё когда отец Маленькой Тени был юн, а серебро не порошило его чело, голландцы раздавали ирокезам мушкеты, чтобы ирокезы подняли дула против гуронов и их союзников, французов. Те годы, названные ещё Бобровыми войнами, были тёмным временем; временем, переполненным смертью, болью и жестокостью. Спроси у Громовой Руки, хотел бы он снова стать молодым и сильным, как прежде, хотел бы он переменить порядок дел, поднять мушкеты не против своих, а против чужих, встать и пойти со своим братом гуроном на белых, и он равнодушно ответил бы: нет, мне этого не надобно, поскольку в одну реку нельзя войти дважды; воды её слишком быстры и переменчивы, а время не любит, когда его силою поворачивают вспять, как не любит этого и могучий Гудзон на востоке, влекущий свой поток за горизонт, в край вечного солнца. Ирокезы обо всём предпочитали думать заранее и повиновались старому и мудрому закону семи поколений. Каждое решение, говорил Громовая Рука, нужно принимать так, чтобы стало ясно, как оно повлияет на следующие семь поколений. Вот что это значило. Каждый закон их племени проистекал из этой только мысли. И думала Тень, что это было хорошо и справедливо, и даже когда отец послал скорохода в священный для всех них, всех онейда, лес Тимисканинг, она не усомнилась в правильности на семь поколений вперёд, хотя шаманы и старейшие матери племени учили: в лесу том лучше не появляться. Он свят своей скверной; ему поклонялись, презирая; он был ненавидим и любим, и человеку там, в обители несмертных духов, делать нечего. В Тимисканинг, расколотый на две половины рекой Миссинаиби, онейда не ходили, хотя жили близ него и могли бы охотиться там и не голодать. Ведь много дичи в самом деле водилось меж его деревьев, высящихся в небо, как мачты кораблей у белых. Но сила леса и ужас от него были так велики, что даже не одарённые духовным разумом бледнолицые предпочитали избегать Тимисканинг, столкнувшись с тем, что там пропадают люди — бесследно, и те, кто осмеливается отправляться на их поиски, пропадают тоже. В Тимисканинге живёт великое зло, — так говорили Тени, когда она была мала не только по имени, но и по возрасту. И хотя прежде в лес никто не ходил, кроме разве что неразумных чужаков и пленников, которых онейда сами туда отводили, оставляя привязанными к деревьям на границе, но теперь отец отправил туда скорохода, и все об этом знали и были пускай молчаливы и подавлены, однако спокойны — особенно старшие онейда; молодые же волновались и ничего не понимали, как и сама Тень. О Тимисканинге и его духах старшие прежде не говорили, а теперь нарушили свои же запреты — чудно это. Не понимая, отчего отец так поступил, а остальные потворствовали, Тень, отважившись, задала ему вопрос, когда он после ужина раскуривал трубку, выйдя на порог Длинного дома. Дым из трубки этой вился, как змеи, и Тень подумала, что их не зря, ирокезов, так прозвали соседи-алгонкины — гадюками, то есть. Действительно, было в отце её сейчас, в сумерках гаснущего дня, что-то неуловимо змеиное, то ли в выражении остекленевших, выжидающих светло-карих глаз, то ли в крутоносом профиле, то ли в узких запавших губах, ничуть не портивших волевое лицо, изборождённое следами былых болезней, боевыми шрамами и морщинами. Он не сразу ответил на вопрос дочери. Ей пришлось долго ждать и терпеливо наблюдать за дымом до тех пор, пока ответ не появился у Громовой Руки на устах: — Иногда случается, — сказал он, и его величественное лицо омрачилось тяготами нынешними и грядущими, — что одно зло становится злее другого. Когда такое происходит, приходится переступать старые пределы, которые мы сами себе выделяем. Поступаемся своими устоями, чтобы выжить. — И сейчас мы ими поступились? Отец помедлил. Посмотрел на небо. Тучи плыли так низко над деревьями, что казались к ним пришпиленными. — Зло и добро мы называем так, потому что должны как-то их назвать и обозначить. Не обязательно они являются таковыми. И не бывает на свете чего-то только плохого без капли хорошего, — задумчиво сказал он. — А французы? Он слабо улыбнулся, одними уголками губ, и ничего не ответил. Тень поняла — и не ответит больше: нужно задавать вопросы правильно и осторожно. Отец-вождь опять закурил. Окутанный дымом, он любовался небом, но взгляд его неосознанно тянулся туда, к тёмной кромке леса. — К кому же ты послал нашего человека? — снова спросила Тень, не ожидая, что ответ дастся ей так просто. — К нашему врагу, — задумчиво сказал отец. — А может, уже и к нашему другу. Кто знает. Враг моего врага — мой друг. Жизнь добавляет сложности там, где долгое время всё казалось таким простым, и я уже не знаю, что хорошо, а что плохо, когда меняется само время. Подбавь в костёр щепок, он гаснет, и становится холодно. Так он дал Тени понять, что не ответит больше ни на какой вопрос, как бы та ни старалась, и Тень, чувствовавшая тонко не по своим юным годам, покорно пошла к очагу, горевшему внутри дома. Внутри него на длинных сосновых скамьях громоздились отлично выделанные шкуры. Букеты трав и кореньев свисали вдоль бревенчатой стены у огня, отчего в доме стоял приятный травянисто-цветочный аромат. Склонившись над корзинкой, в которую она натаскала щепу, Тень подбросила одну в огонь, наблюдая, как деревяшка раздвоилась и распалась пополам, когда пламя проникло внутрь неё по волокну и расщепило, неторопливо пожирая обе части. Присев на корточки у очага, Тень бросила ещё щепок, задумчиво поглядела на огонь и протянула к нему тонкие пальцы. Когда она прищурилась, ей показалось, что у огня есть своё тело, как в сказках, которые любит рассказывать бабушка Онохве, потому он и может плясать совсем как человек, изгибаясь и скользя в дрожащий, калимый оранжево-красными языками воздух. И если сощуриться ещё сильнее, покажется, что тень пляшет, как равнинный бог Хейока. Тень всё думала о лесе Тимисканинг и о том, каково сейчас бедному скороходу оказаться там совсем одному, накануне долгой ночи, скитающемуся между вековых деревьев, между чудес и таинств священных рощ. Беспокойная, она не стала беспокоить отца и сразу прошла в свою маленькую комнатку, чтобы там, улёгшись на плетёный матрас, выстланный шкурами, предаться сну. Стояла осень; время, когда мужчины охотились на оленей, время, когда мужчины молились о доброй охоте. Сейчас сами онейда напоминали дичь, загнанную в ловушку. Даже здесь, дома у священной земли, они не были в безопасности. В ноздрях стоял запах вязовой коры, которую разморил густой дым из очага: корой вяза ирокезы покрывали стены. Где-то снаружи заохала-заухала сова. Тень долго ещё не могла уснуть. Подложив руки под щёку и устроившись под одеялом, она думала о лесе и об отце, и о страшных слухах, что до них дошли накануне. Пять ирокезских поселений были сожжены, воины в них оказались перебиты, женщины и дети погибли в огне. Англичане называли их варварами и повелели подвергнуть «полному и тотальному уничтожению», что бы оно ни значило — но отец, как человек мудрый, пояснил Тени, что на языке белых «тотальное» значит — под самый корень, до последнего онейда. То-то и было страшно. Холодея от ужаса, который накатывал волнами, Тень думала, что, наверное, у отца и старейшей женщины племени не было другого выбора, как обратиться к чему-то, что жило в лесу. Сомкнув глаза и уже ничего не видя, Тень дремала, обратившись в слух, а потом всё и вовсе смолкло, и она уснула.

2

Шли дни, пролетали полные беспокойств ночи, покой которых был храним часовыми, неустанно наблюдавшими за поселением со своих укрытий. У Тени было много дел, от стирки до вышивки, от проверки силков — попался ли туда заяц, интересно? — до помощи в выделке шкур. Вместе со всеми Тень много работала, и труд вытеснил в ней любые чувства, кроме тревоги; но на исходе третьего дня в поселении показался человек. Онейда зашумели: это был скороход! Измученный и усталый, с лицом посеревшим и исказившимся потаённым, неясным Тени страхом, он молча шествовал между людей, и все расступались перед ним. В котомке из оленьей шкуры, которую он держал за спиной, было то, что обжигало ему руки. Он глядел на Длинный дом, и сердце его теснили вести с одной стороны хорошие, а с другой — совсем дурные. Тень отложила в сторону ивовую корзину с бельём и, убрав волосы за уши, поторопилась вместе с остальными к Длинному дому, отметив, как воин, отправленный в лес молодым и крепким, вернулся словно бы исхудалым и постаревшим. Если бы она заглянула ему в глаза, то увидела бы в них тяжкую печаль. После пережитого в том лесу он никогда уже не будет прежним. Много раз желал он умереть на его тропах, исчезнуть и раствориться в земле и воде, лишь бы не видеть всех кошмаров священного Тимисканинга, но вперёд его гнала забота о своём племени и чувство долга. И вот, достигнув цели, он вернулся с ответом. Отец ничего не сказал скороходу, только пропустил его в Длинный дом и поставил двух воинов у входа, а вслед за ними туда вошли старейшины и матриархи. К Тени подошла Тихая, её добрая подруга с лицом мягким и красивым, полным, как нежная луна, с руками гладкими и ласковыми, любимица у многих онейда благодаря своей красоте внешней, отражавшей, словно холодная гладь Онтарио, прелесть внутреннюю. Тихая тоже несла корзину, но с корешками, которые надобно было собрать и под руководством их целительницы, бабушки Онохве, выварить. Тихая умела немного врачевать и набиралась от Онохве ещё большей мудрости, иначе кто останется вместо бабушки, когда та умрёт? — Как ты думаешь, зачем он туда ходил? — задумчиво спросила она у Тени. Тень лишь пожала плечами. — Отец говорил, за помощью. — Какую же это помощь можно разыскать в проклятом лесу, — содрогнулась Тихая, крепче сжав ручку корзинки. Остальные онейда медленно расходились по своим делам, едва слышно переговариваясь о возвращении скорохода. Тихая и Тень тоже отошли в сторонку. — Заметила, что сегодня стало холоднее? — Ещё бы, — кивнула Тень. — Время клонится к зиме; совсем скоро выпадет первый снег, а мы оденемся в мех. Мне в этот раз повезло: отцу подарили хороший мех, и я пошила новенькую шубу. Болтая о женских вещах и заботах, подруги на время позабыли о серьезных проблемах, которые неотвратимо мучали их, не давая спокойно жить. Потому эти минуты они особенно ценили. Тень отнесла бельё к верёвкам и развесила его. Пока она занималась этим, Тихая сидела рядышком на земле, поджав под себя ноги, а дождавшись, как подруга закончит, предложила: — А может быть, пройдёшься со мной до реки? Мне как раз нужно собрать там розовый клевер; уж последний, который есть в этом году. — Отчего бы не пройтись, — согласилась Тень, хотя опасалась ходить к реке Миссинаиби, ведь вверх по течению как раз можно было добраться до запретного леса. Впрочем, в Миссинаиби мужчины много рыбачили, а женщины стирались и купались. В её притоках водилась всякая живность, вода была пригодна для питья. Оставив опасения, Тень быстро закончила с бельём и поспешила за Тихой, и сердца её коснулась робкая радость. Она одна, с сердечной подругой, гуляет по родной земле, освободившись от дел — и сегодня не она дежурит у костра и варит еду, а другие женщины, и это значит, что вечером она просто насладится ужином и, помолившись богине-матери Атаэнсик, ляжет спать. Размеренная жизнь прельщала Тень: слишком много потрясений выдалось на её юность, и такие дни, полные мира и покоя, были слишком редкими, а оттого особенно любимыми. Правда, Тень не знала, что в тот самый миг в Длинном доме отец и три матриарха решали судьбу всех онейда, в том числе и неё. И не знала она, что с тех самых пор, как дверь отворится, а Громовая Рука взглянет на небо, смаргивая влагу из глаз, жизнь её переменится — навсегда.