Как забота, как дом, как способность всерьёз

— Повернись, — негромко говорит Арсений, и когда она становится к нему спиной, сгребает платье в две легкие горсти и тянет вниз, осторожно, чтобы не порвать ткань, — да, вот так хорошо. — Не знаю, — она с сомнением смотрит на свое отражение, снова становясь к зеркалу боком — так, как ей меньше всего нравится. — Все-таки выпирает. — Ну живот и живот. Он у всех есть. — Тебе хорошо говорить, — она тоже проводит ладонями по своим бокам, — мужская физиология — это… — Ой да хорош, — Арсений хлопает себя по собственной плоскости под рубашкой, — про мужское пивное пузо слышала когда-нибудь? — Она не только слышала, — Антон всовывает голову в комнату и оглядывает их с неудовольствием, — все копаетесь? — А ты куда-то торопишься? — Арсений вновь проводит рукой по Ириному платью — теперь с нажимом. Антон цокает языком, не ведясь на провокацию — прекрасно знает, что Арсений просто не умеет по-другому. — Пойду пожру, — лаконично сообщает и исчезает в глубинах коридора. Арсений вновь возвращается взглядом к Ире, отмечая недовольную морщинку меж ее бровей. — Ты отлично выглядишь. — А животик… — Было ли хоть раз с тобой такое, чтобы ты разделась перед мужиком, и он начал критиковать твой животик? — Ой, мне только цитат из «Ешь, молись, люби» не хватало, — отмахивается Ира. Арсений уязвленно поджимает губы: — Ладно, ладно. Но платье правда хорошее, и ты в нем хороша. — Я не хочу никуда идти, — говорит она гораздо тише, — представляю, что потом начнется. Арсений замирает. Весь вечер он ожидал чего-то именно такого — хотя Ира всегда радовалась любым мероприятиями и с удовольствием на них наряжалась — но в этот раз что-то шло не так. Какая-то струна оказалась перетянута и едва слышно фальшивила. — Но… — Я знаю, — прерывает она, — я все знаю. Я рада помочь. И про свою жизнь не собираюсь эгоистично нудеть, потому что меня никто не заставляет и даже наоборот. «Еще все-таки деньги», — хочет сказать Арсений, но рта не открывает. Потому что эти деньги Ире нужны, но не очень — она справится и без них, как справилась бы и без поездок на Бали, без оплаченных сумок, платьев и духов, и в особенности — без пьяных разговоров на кухне о своих яйцеклетках, и «может быть, когда-нибудь». Арсений морщится. Он-то уже это все один раз проходил, только с другой стороны. Результатом той договоренности стали две чудесно пахнущие детские головки, чьи обладательницы теперь подросли и дерутся за возможность прокатиться на переднем сидении, когда папа в кои-то веки в городе и готов подвезти до гимнастики — а потом можно за мороженым и в кино. Но, во-первых, одно дело — Арсений, другое дело — что говорит Шаст, неловко ломая пальцы и запинаясь в пьяных своих тревогах. А во-вторых, в Питере-то все ощущалось с самого начала, несмотря на всю свою несусветность — уместным. Или так только казалось, потому что было нужно изначально не ему — Арсений выступал тем, с кем договаривались? В том кусочке лос-анджелесской жизни на несколько дворов-колодцев, все Аленины подружки, весь этот круг красивых женщин с татуировками на загорелых плечах и мотиками в гаражах — круг тех, что не нуждался в крепком мужском плече — они очень хорошо знали, что им нужно от жизни. Лучше, чем сам Арсений, и уж явно лучше, чем Ира, существующая в зыбком пространстве московской неопределенности. К тому же мужское плечо вот её как раз-таки не отвращало. Может быть, кстати… — Ты с кем-то мутишь? — спрашивает Арсений. — Отстань. Нет. — Но понравился кто-то? — Нет, — она оборачивается к нему и заглядывает ему в глаза. Темная подводка ей очень идет, как и блеск на полных губах, — нет, Арс. Дело не в этом. Я бы не стала так глупо об этом говорить. — Я возьму интернет на себя, — говорит он торопливо, пытаясь нащупать правильную ноту, — нам сейчас важнее, что думают снаружи, а не внутри, а внутри-то я найду, чем их отвлечь… — Да в рот я ебала. — Вот это правильно, — подхватывает он, — а что тогда? Ира снимает платье через голову, оставаясь в черных колготках и черном же белье. — Куда? — негодует Арсений. На кухне что-то падает — вероятно, Антон швырнул вилку или нож в раковину, не всегда рассчитывает свои силы, когда устает, — Шаст! — повышает он голос, — она раздевается! Антон бурчит что-то в ответ через стенку. Он в последнее время не очень переносит тандем из Арсения и Иры, стараясь держаться от них подальше, когда они вместе. — Давай другое померяю, — говорит Ира, переступая колготковыми ступнями по полу, — зеленое. — Там все будут в черном. Она садится на стул и как-то печально сгорбливается. — У тебя сигарет нет? — Шаст, — снова обращается Арсений к стенке, — давай-ка иди сюда. Антон, по своему обыкновению, войдя, занимает полкомнаты. На нем еще и свитер какой-то непомерный, весь в затяжках — Арсений сует в одну из них палец и тянет хозяина свитера на себя. — Сколько у нас времени есть? — спрашивает Антон, приобнимая его за бок и оценивая обстановку. — Часа четыре, на самом деле, — Арсений, посмотрев на телефон, убирает его в карман и трется щекой о мягкую ткань, обтягивающее чужое плечо, — думаешь?.. — Хочешь подкуриться, Шпротик? — спрашивает Антон. — Не, — отвечает Ира, — вообще не хочу. Уже года два как. — А что хочешь? — Сигарету просто. — Хорошо, — отвечает он, — у меня в кармане только дуделка, но на балконе должны быть. Арсений протягивает Ире старый Антонов халат. Утопая в нем, как в пододеяльнике, она следует за ними на кухню, а оттуда — на светлую лоджию, где притулились два круглых кресла и столик с засохшим цветком в вазе. — Что за цветок? Не видала таких, — она садится в одно из кресел и подбирает под себя ноги. — Арсу подарили, — Антон глазами указывает Арсению на второе кресло, но тот мотает головой — садись, мол, сам. — На коленки тогда пойдешь? Арсений снова отрицательно мотает головой и отходит в кухню, чтобы вернуться оттуда с бутылкой вина и тремя бокалами. — Просто пригубим, — говорит он, откручивая крышку. — Ты не устал, Тош? — спрашивает Ира, отпив из своего бокала. Темная жидкость оседает на ее губах красивой каймой. Арсений, вставший у стены, складывает руки на груди — такое начало может привести к чему угодно. Антон молчит некоторое время, и Арсений даже думает, что тот вовсе не станет отвечать. Ира прикуривает себе сигарету и, затянувшись, выпускает изо рта толстую струйку дыма. Антон все-таки разлепляет губы и откидывает голову назад в привычной своей манере. — В последнее время мне, наконец, стало казаться, что я как раз понимаю, зачем оно все и чего я хочу. — Даже если оно недостижимо? — Ирин тон напряженный, и Арсений кусает щеку изнутри, чтобы не встрять. — Да тут просто… Если подумать — мне же охуенно повезло, — отвечает Антон спокойно. Арсений невольно всматривается в его лицо. И снова в нем скользит оно — та немного усталая, но четкая уверенность, что поселилась в нем недавно, меньше года назад. Словно раньше он еще только рисовал автопортрет, примеряя разные кисти, а теперь картина закончена, и Антон смог расслабиться в собственном теле. Ира задумчиво склоняет голову на бок. — Теперь так можешь смотреть? — А зачем смотреть по-другому? Арсений не шевелится. Эти двое знают друг друга дольше, чем по-настоящему знают друг друга Антон и Арсений, и иногда ему становится жутко от того, как они понимают друг друга, с полунамеков. Может быть, людям нужно пройти отношения от начала и до конца, чтобы окончательно друг друга узнать, и Арсений предпочитает оставаться на том уровне, где маленький кусочек тайны еще витает в воздухе. Тайны того, как можно Антона разлюбить. — Ну если уж ты так можешь… В этой ебаной стране… Тогда я… Ладно. Ладно. Она допивает свое вино залпом — Арсений прикидывает в уме, сколько было в ее бокале — и поднимается с кресла. — Короткий был разговор, — замечает Арсений, который так и не притронулся к своему напитку, — идем тебя одевать? Втроем они возвращаются в комнату. — Мне укладку еще переделывать, — говорит Ира, — но это отдельная история. Там Позов будет? — Без Кати. — Хорошо. Мы с ней как-то в последнее время… — Я заметил, — Антон вздыхает. Он не любит, когда люди расходятся — стремится сохранить все контакты, которые только получается, оставив не дружбой, так хоть теплым знакомством. Несмотря на всю свою интровертность, он — теплый кот Леопольд, который мечтает всех на свете помирить и все скандалы свести к хэппиэнду. Арсений никогда этого не понимал, для него в вырезании людей из жизни, если они стали того заслуживать, всегда находилось свое особенное успокоение. Антон обвивает его сзади руками и жмется щекой к его виску. Тактильная батарейка села, нужна подзарядка — произошла стыковка, как у робота-пылесоса. Арсений обхватывает его ладони своими спереди в ответ. Ира вновь натягивает платье, вертится перед зеркалом, потом отходит назад и смотрит уже издалека. Длинное черное платье действительно красиво сидит на ней. — Попкорна там зато налопаемся, — говорит Антон. Арсений спиной чувствует, как мерно бьется его сердце. — Целоваться не будем. — За руку подержимся просто, — соглашается Антон. — Когда фоткаться будете, возьми ее за талию, — говорит Арсений, — а то стоишь всегда, как столб одинокий. Антон мычит ему что-то утвердительное в затылок и легонько водит носом по волосам, вдыхая. — Я подумала, — Ира собирает волосы в хвост и поворачивает голову, оценивая, как выглядят сережки, — все ведь бодренько будет, на самом деле? И недолго. А я давно уже нигде в люди не выбиралась. — Вот правильное настроение, — соглашается Арсений, — светим мордочками с удовольствием. Телефон Иры вдруг резко вибрирует, и она, подхватив его со стула, отходит в угол и быстро принимается что-то настукивать по экрану нарощенными ногтями. По лицу ее скользит улыбка. — Все-таки втюрилась в кого-то, — фыркает Арсений. — Ну и хорошо, — он чувствует рот Антона на своем загривке и думает о том, что время, действительно, еще есть, а ведь Ира пойдет делать свою укладку в парикмахерскую? — А мы тогда что делать будем? — спрашивает он чуть ворчливо, чтобы не подать виду, что его дыхание сбилось. Губы Антона улыбаются. — Что-нибудь придумаем. Fin