останься.

это не трудно. на мгновение представить, что ваня нуждается в этом так же сильно, как и он сам. особенно сейчас, когда тот выгибается до хруста в пояснице, сладко сжимаясь на члене, так, будто не хочет его отпускать. от этой мысли мирона коротит. перед глазами белые метелики, а под ним ваня, в которого он толкается одним слитным движением до упора и замирает, кажется вовсе перестает дышать, прижимая его к себе. руки скользят по потной липкой коже, то и дело срываясь, узловатыми пальцами (кривыми указательными) силясь пересчитать разбросанные по рудбою родинки, чтобы те четче отпечатались в мутном нуждающемся мироновском сознании, чтобы следующая тоскливая дрочка на ванькин светлый образ пришибла посильнее ощущением реальности и собственного долбоебизма. кончая, переплетается с ним пальцами в до сопливого нежном жесте, аж самому тошно. ложится на него, не вынимая члена, падает, выбивая возмущённый вздох, вдавливает в себя каждой клеточкой тела в надежде срастись в уродливых сиамских близнецов, сцепиться на клеточном уровне так, чтобы не было шанса разъединится, и хирурги лишь устало жали плечами. чтобы у вани не было шанса уйти. — останься. он не останется. никогда не остаётся. мирон знает, что проснется один в комнате с распахнутым окном, в квартире, где единственным напоминанием о том, что эта ночь не была очередным сперматоксикозным сном, будет лишь переполненная пепельница и мятая пачка лаки страйк в мусорном ведре. в первый раз когда это происходит федоров всерьёз задумывается не привиделось ли ему, и не стоит ли сходить провериться в очередной раз и скинуть все ночные приключения на планомерно подтекающий чердак. потому что в тот день мирон привычно просыпается один, а на студии рудбой привычно тянет ладонь для штатного рукопожатия, даже глаз стыдливо не отводит, ну или не стыдливо, вообще никак не отводит, хоть как-то признавая этим произошедшее. только смотрит прямо, тоже привычно, и так же привычно сует сигарету в рот. рот, который мирон вылизывал, кусал, трахал не далее чем пару часов назад. рот, в который он кончал. вроде. и вот это уже нихуя не привычно. в голове мигает и наворачивает круги значок прогрузки. мирон извиняется перед болтающей жекой, обрывая её на полуслове, просит откланяться и сбегает в туалет, на ходу лихорадочно стягивая футболку, стоит только двери за ним захлопнуться. он глупо маячит перед зеркалом, поворачиваясь так и эдак в попытках разглядеть собственную спину, точнее, конечно, не ее, хули там смотреть, а следы, тонкие, едва заметные красные полосы от коротких ногтей, почему-то только сейчас обжигающие плечи, словно они тоже не меньше мирона возмущены тем, что собственный создатель игнорирует их существование. но они же есть? есть. вот, горят и пульсируют, следы, подтверждающие, что его касались. подтверждающие, что он не сошёл с ума. по крайней мере пока. по крайней мере окончательно. мирон не знает почему это происходит. не может выстроить хоть сколько-нибудь вразумительную логическую цепочку и понять последовательность действий, ведущих к этому конкретному результату. а ему очень нужно, ведь тогда он мог бы каждый раз их по кирпичикам складывать и воссоздавать обстоятельства, приводящие ваню в его кровать, к нему. но от мирона здесь ничего не зависит. он может только терпеливо ждать. дураком стоять на горе, раскинув руки, в надежде, что молния снова ударит именно в него. и когда это происходит, его ебашит посильнее заключённого на электрическом стуле. ой вей, старый дурак. в этот раз ванька цепляется за него у выхода из семнашки, ужратый и такой довольный тянет его за локоть, вытаскивая на очередной перекур. так-то федоров собирался уже отчаливать. картинок виснущих на его бэке дев ему на сегодня хватило, а алкоголя, чтобы этому улыбаться поправдоподобнее и рожей кислой людям пейзаж не портить нет. оно и к лучшему — печень живее будет. это важно, особенно когда остальные органы от таких картинок позорно сдают, и свои позиции и мирона с головой. сердце предательски щемит едкой кислотой, подступающей к горлу, легкие спирает — вот-вот схлопнутся, а про башку и так было понятно уже давно. — заебешь, товарищ. я же бросил — лукавит мирон, послушно вышагивая рядом. — пизди-и-ишь, жидяра. пиздишь как дышишь, — пьяно хохочет рудбой, наваливаясь спиной на холодную стену. тем не менее, достает он из пачки только одну понтовую сигарету и тут же поджигает, — раз не куришь, вон, просто постоишь. для антуража. ванька курит вкусно. вкусно затягивается до впалых щек, старается заполнить себя дымом изнутри, медленно запрокидывает вихрастую башку, выставляя бледную шею с острым кадыком на показ. мирон уже не уверен специально ли он это делает, специально ли он такой. повернув голову, выпускает дым плотным облаком прямо мирону в лицо, заламывая кокетливо кисть с зажатой между пальцами сигаретой, ухмыляется. и есть в этом что-то неуловимо блядское. в ване так-то дохуя блядского, с горкой отсыпано. но то его собственноручно созданный, выверенный до мельчайших деталей образ, осознанный, так сказать. а вот это — пьяное блядское, инстинктивное и вальяжно-нелепое, вот оно, по мнению федорова, самое сладкое. до диатеза на щеках. до желания вылизать ваньку всего и запить. не чаем правда, а в целом запить, устроив плановый алкашный трип от двух до пяти рабочих дней. от этой сцены паршивыми иголочками тянется вверх по позвоночнику привычный мирону трепет. сердце пропускает удар, чтобы начать биться быстрее. предвкушение приговоренного. но выдать себя никак нельзя — и дым ударяется о напускной не впечатленный лик, бровь на автомате выгибается и летит вверх, а рудбой цепляется за это действие шалым взглядом, щурится и смотрит, внимательно так, как смотрят на недогадливых детей. горячим языком отвлеченно облизывает нижнюю губу. в его глазах темнеет небо и загораются искры, а это значит молния вот-вот ударит. докуренная в пару затяг сига летит мимо мусорки — некрасиво это как-то, граждане рэперы — успевает подумать мирон, прежде чем то красивое, о котором он лишний раз подумать боится, наклоняется к его лицу и хрипло мурчит: — к тебе поехали. и мирон думать перестает в принципе. можно. сейчас можно. собакой, спущенной с поводка, толкается горячим поцелуем в приоткрытый рот. вылизывает широко, стараясь собрать на язык горький сигаретный вкус и добраться до вкуса ванькиного. жадно шарит языком по нëбу, хочет оказаться глубже. у него на эти рудбоевские трансгрессии рефлекс павловский — слюна выделяется, чуть с подбородка не капает, и член встает, за секунду, как у школьника. второй пубертат за тридцать. дышать быстро становится нечем и ваня предупреждающе мычит и цапает его за губу, слегка оттягивая, впрочем отстраняться не спешит и лишь ухмыляется. зря — маячит на задворках федоровского сознания, зря — иначе мирон разложит его прямо в заблеванной подворотне на лиговском, среди недолетевших до мусорки окурков. и ваня дастся, конечно дастся, ему-то, по большому счету, без разницы — любуйся честной народ, любуйся и завидуй, а мирону разница есть, мирону надо чтобы такой (любой) ванька только ему, чтобы только его. у мирона эго больше олимпийского — оттого и так комично лопается мыльным пузырём каждый раз от осознания, что не только для него, что ванечке без разницы — и черви в голове похлеще гербертовских. — ща. ща, вано, — отстраняется так же резко, как и кинулся, сбивчиво дышит. неловко. быстро-быстро выстукивает забитыми пальцами по экрану пытающегося выскользнуть из вспотевшей ладони телефона. — едем. рудбой делает шаг назад и смеётся, черви в мозгу услужливо подсказывают мирону, что над ним. пусть. мирон знает, что голоса замолкнут стоит ему коснуться вани снова. а пока, он пялится в собственное лупатое отражение в окне такси, и гады, прописавшиеся в черепной коробке, разъедая мозг, продолжают нашептывать всякое, что у ванечки вариантов-то дохуя, что у ванечки своя жизнь и вокруг носатых евреев она не вертится, у вани фотокарточки, бар, свой магазин, стримы, радио будка его эта, друзей куча, и не только друзей, и что есть мирон, что его нет — дело ему какое, ебешь и на том спасибо. федоров жмурится, он в курсе, что паразитов всяких слушать уж точно дело последнее, и что впаривают они ему откровенную хуйню, он тоже в курсе, но что поделать, если отмахнуться не получается, потому что сам в эту хуйню свято веришь. потому что говорят паразиты твоим голосом. промаргиваясь, ловит в отражении ванин взгляд, и чувствует как ладонь с чернильным колесом фортуны тянут на себя, уверенно сжимая. в голове тихо. блаженный вакуум. десять минут гляделок, заметающих гнилые мысли под коврик в уголке сознания взмахом светлых рудбоевских ресниц. десять минут ладони на чужой острой коленке. такси выплёвывает их на порог мироновского дома. евстигнеев тянет его за собой в лифт, по памяти прожимает кнопку за спиной, и тут же присасывается к незащищенной шее, влажно ведет языком по излюбленным цифрам, запуская мурашки по мироновской коже. одной рукой стягивает чужую кожанку, второй длиннопалой ладошкой хватается за чужой член, прямо так, сквозь джинсы, без прелюдий, сжимает и, почувствовав зарождающийся от подростковых тисканий стояк, довольно хмыкает прямо в ухо, не прекращая наглаживать. теперь скалится уже сам федоров, целоваться лезет, облокачиваясь руками по обе стороны от широких рудбоевских плеч: — че, скучал? — скучал по члену, глупость какая, но сказать нужно было, чтобы эго потешить, чтобы в башке место освободить. под другую дурость. — а как же, — так же на ухо, — спал и видел. издевается. вываливается из лифта спиной вперед, тащит за шею, не отпуская при этом члена. как самое ценное, да, ванек? самое важное. тычется влажными губами смазанно по лицу, и мирону уже не смешно. у мирона пальцы подрагивают. он шарит ключом в замочной скважине, заталкивает рудбоя в квартиру, скидывает по дороге до кровати обувь вместе с висящей на одной руке курткой. освободившимися руками хватается за рудбоевскую футболку так, будто она нанесла ему личное оскорбление, скрывая от него ваньку сейчас, когда, вообще-то, уже можно, и не ясно когда будет можно еще, и будет ли вообще. вдруг рудбой за голову возьмется, подумает-подумает с минутку да решит, что все это лажа какая-то, заканчивать пора, и уйдет даже ручкой не махнув, не в его стиле, и вести себя будет совсем как обычно, будто ничего и не произошло, но у него-то и правда ничего не произошло, а мирону всё. пизда. мирон перекроется. потому что дурак. потому что весь свой смысл умудрился в эти непонятные сношения уместить. рывком тянет ткань наверх, откидывает к свежей куче одежды под ногами, жадно гладит голую ванькину спину, размазывая скопившийся на кончиках пальцев зуд, переходит на поджавшийся разрисованный живот, тонко проводя пальцами по знакомым, заученным отпечатком на внутренней стороне век еще со времен тура, картинкам. сжимает бока до спазма в ладонях и желания никогда руки не разжимать, залезть под кожу, так, как, кажется, совершенно случайно и ненамеренно залезли ему. толкает на ворох не заправленной постели. ваня длинный и падает не кинематографично, до кроватного скрипа, но тут же принимается стаскивать с себя брюки со всем прилагающимся. мирон, вообще, хотел его примеру последовать — вон даже рука к ширинке потянулась, но рудбой вытягивается на постели, растрепанный, раскрасневшийся, домашний до зубного скрежета, и в одних белых носках — пошлость звенящая. и у мирона звенит. то ли башка, то ли яйца. и неизвестно что хуже. застывает, как пришибленный — хорошо, что зеркал поблизости нет, хотя мирон и без них знает — взгляд у него сейчас больной, бешеный — на говне помешанный, блять. но он уверен, что ване очень подходит его кровать, ну навскидку, ну чисто эстетически. за эстетику больше рудбой понимает, конечно, но мирон уверен, что ни в какой другой ваня бы не смотрелся так правильно. будь его воля, он бы его из нее не выпускал. ваня высказал бы про глубину его душевных терзаний, но ване не до этого, он смотрит из-под полуприкрытых век, ведет рукой по своему животу и останавливается аккурат у чернеющего «vs the world». против мира. действительно. — трахаться будем сегодня? — многозначительно смотрит на застывшую перед ширинкой миронову руку и, не дожидаясь ответа, разводит согнутые коленки. ох. к такому не привыкнешь. такое ценить надо, как воспоминание о первой выкуренной сигарете, первом в жизни глотке непаленой алкашки и первой пущенной дороге, воспоминание об ощущении первой дозы новоприобретенной зависимости, за которым ты будешь гнаться каждый следующий раз в надежде поймать ту же эмоцию. федоров отмирает и резво стягивает собственные шмотки, чтобы поскорее упасть к ваньке в ноги. хорошо здесь, тут ему самое место. трется бритой щекой о коленную чашечку, выцеловывая путь выше по бедру, пока рудбой жмурится и шипит котом на пущенную щекотку. сам раздвигает ноги шире, освобождает между ними больше места для мирона и, притягивая его ближе к себе, обхватывает коленями. так, будто ему не все равно. мирон выдыхает неожиданно громко и утыкается клювом в подставленную шею. грязно нетерпеливо лижет, пачкает своей слюной, короткими мазками языка поднимаясь выше к углу челюсти, пока ванька не начинает дышать сбито, срываясь на короткий стон, сильнее нажимая нависающему мирону на плечи. от этого звука становится легче, как будто узел, завязавшийся комом в горле еще в баре, распустился и наконец дал ход кислороду. остро кусает обросший щетиной подбородок, колется, приятно так, почти щекотно. слышит тонкий скулеж и в награду перемещает руку на ванин член, размеренно дрочит, подкручивает слегка ладонь, поднимаясь к головке. делает так, как ване нравится. видит поплывший взгляд. внутри пробивается самодовольная гордость. выучил. запомнил наизусть прилежно записанный воспоминаниями конспект. проводит кончиками пальцев по влажной упругой головке, большим накрывает дырочку уретры, потирает легко, совсем без нажима, и чувствует ванькину дрожь, когда по члену стекает новая порция естественной смазки, пачкая руки. ее по стыдному много, и от этого же хорошо. ванька мокрый, как девчонка и скулит, как последняя блядь. высоко, громко, на изломе. у мирона стоит так, что почти больно. второй рукой тянется выше, подкладывает ее под ванину шею, когда тот, захлебываясь собственным мычанием, запрокидывет голову назад. собирает языком ползущую по кадыку каплю пота и тянется ко рту. не удержавшись, слегка сдавливает шею. чувствует пальцами зарождающийся звук, когда кусает на пробу нижнюю губу, тут же мелко зализывая. — тшш-ш. с тобой только соседей пугать, — улыбается прямо в рот, не переставая надрачивать подтекающий член. — кляп тебе какой-нибудь купить что ли, мм? — квартиру себе купи, со звукоизоляцией нормальной, умник, — язва. но вполне себе идея, звучит только неубедительно, брошенная срывающимся на стон голосом. мирон довольно трется о подставленную щеку носом и толкается языком в губы. размашисто трахает ванин рот, пытаясь съесть все его стоны. ванечка громкий, ванечка отзывчивый, потому охотно мирону отвечает, сплетаясь с ним языками. вкусно, мокро — ваня и тут позорно мокрый, кормит мирона своей слюной (мирон так-то брезгливый. мирона так-то все устраивает) — и в противовес ожиданию — совсем не сладко, алкогольно пряно и горько, так, как вкуснее всего. мирон пальцы на ванином горле стискивает сильнее, хватаясь за ванин учащенный пульс, и ему кажется, что это правильно. ему хотелось бы ванину шею оплести обеими руками, как дворовой лозой, ошейник надеть, привязать к себе. бродячей собаке не нужен ошейник. но ванечка и не собака вовсе, даром что зубы скалит извечно. ванечка кот, лащеный и вредный, и гуляет он сам по себе. самостоятельно выбирая хозяев, от которых уйдет. федоров отстраняется, чтобы окунуться в густое, разлитое под мутной ваниной радужкой удовольствие. осознание, что рудбою с ним хорошо, плавит микросхемы в черепной коробке. отнимает от чужого члена руку, коротко сжав, и под протестующий такому хамству вздох, тянет ее к своему рту. не отводя взгляда, смачно облизывает два пальца, раскатывает по языку ванькин предэякулят, обильно покрывает пальцы слюной. ловит расширившиеся зрачки, завороженно следящие за каждым его действием с больным вниманием. впитывает чужую реакцию разжиженным порошком, пущенным по вене. слышит чужое придыхание. нравится? «ломаю ли я тебя так же, как ломаешь меня ты?» бегущей строкой в мироновских глазах. ответ он получить не надеется, потому что и спрашивать не собирается, спрашивать — бередить собственные загоны. знать этого ему не хочется совсем. хочется ваню. вытаскивает влажно блестящие пальцы, сплевывая на них напоследок для верности, и тянет вниз, уверенно двигаясь к ванькиной промежности, пока его руку не перехватывают кольцом на запястье. непонимающе потупленный взгляд следит за рудбоем, который подносит пойманную ладонь к собственным губам. что-то в грудной клетке ломается и падает, растекается тяжелым адреналиновым варевом внизу живота, когда ваня проходится по мироновской слюне своим языком, щекотно толкается им между пальцев и тянет глубже в рот, старательно обсасывая каждую фалангу. звонко причмокивая и удовлетворенно мыча, слизывает чужую слюну и громко сглатывает, смотря в глаза и не отпуская руки. блять. ох, блять. мирон рвано выдыхает с глухим подбитым стоном, пока рудбой по новой смачивает пальцы, стреляя глазами. у него во рту жарко настолько, что впору обжечься, обкусанные губы распухли и покраснели, а щедро выделенная слюна, скатывается по фалангам и собирается вязкой лужицей в центре ладони. какая же ты сука, рудбой. запястье отпускают так же резко, как и схватили, и мирон, приняв это руководством к действию, покидает горячий рот. ведет влажными росчерками дорогу от груди вниз по ваниному телу. легонько дует, пуская по следу трепетные мурашки, и смотрит как рудбой ежится, как твердеют его соски. останавливается и, мягко огладив поджавшиеся яйца, подкладывает прямо под разведенные бедра стащенную с изголовья подушку. окидывает действо беглым взглядом, сохраняя фотоснимками на подкорке. развесит их потом над ковриком. тем самым. с гнилыми мыслями. влажными пальцами кружит у колечка мышц, растирает слюну, нажимает легонько и потирает тыльной стороной фаланги, но не проникает — дразнит, отыгрывается на нем за свои же собственные мысли, второй ладошкой тонкую щиколотку по белому носку наглаживает. рудбой на это брови хмурит трогательно, жует распухшую губу и нетерпеливо толкается на пальцы, которые тут же отводят. — скажи, — мирон слабый, мирону нужно это услышать. — мир, пожалуйста, — мирон слабый, а ваня принимает правила игры. ваня умоляет почти шепотом и это удар под дых. тебе хочется? ты мог бы остаться. ты мог бы не уходить. мирон отдал бы за это все, что есть у него за душой. мирону кажется, что этого будет мало. услышав заветное, послушно вставляет. палец по истончившемуся слою слюны идет плавно, проскальзывает сразу до середины, под низкий удовлетворенный стон сверху. мирон почти сразу увеличивает нажим. не нежничает особо. двигается методично вперед-назад. ванька пальцы любит и кончить может только от них одних. они так уже делали, выдаивая из замученного рудбоя очередной оргазм за ночь, на радость мироновскому исследовательскому интересу. воспоминание о хныкающем расхристанном ване, слабо подающемся на пальцы дрожащими от изнеможения бедрами, сладко отдается звездочками за глазами и пульсацией в члене. но сейчас это лишнее, сейчас мирон ищет взглядом в складках постельного белья тюбик лубриканта и найдя победно выхватывает свободной рукой. медленно вытаскивает палец, только чтобы приставить к нему второй, и щедро поливает смазкой, возвращая их обратно, в жар ваниного тела. два входят уже привычно туго, стенки плотно обхватывают, замедляя, прося притормозить, пока сам ваня ерзает и сжимает длинными пальцами простынь, стонет на одной протяжной ноте почти болезненно. — вань, хорошо? или.? спрашивает для проформы. ответ читается в ходящей ходуном груди и сбитом дыхании. мирон знает, что делает все правильно. — хорошо-о, блять. мне охуенно, мир. только, блять, попробуй. ваня любит резче, жестче, быстрее, до слез собирающихся в уголках глаз и сорванного голоса. до нервного тика и не сходящих последующую неделю гематом. а мирон любит ваню. как бы жалко это ни звучало. поэтому вставляет до упора, аккуратно разводя пальцы, ритмично двигая ими и набирая темп. осознанно избегает простаты и в извинение гладит порозовевшие края натруженной дырки подушечкой большого пальца. спустя минуту добавляет третий, подливая смазки. откидывает полупустую упаковку. ваня высоко коротко выстанывает, переходя на рваные выдохи сквозь зубы. узко, тесно, до одури приятно. мирон продолжает по прежней схеме — начинает медленно, размеренно ускоряясь, пока пальцы не проскальзывают легко с тихим чмокающим звуком. сам часто дышит, впивается ладонью в ванькин бок. трахает, заводя на всю длину и сразу обратно, смазка хлюпает, вытекая из задницы, холодит разгоряченную кожу, вязко стекая к ягодицам. — ну же, давай. готовее не буду, — мирон малодушно готов был поспорить — член, миро, пожалуйста. и все же в эти моменты в нем просыпается потрясающая вежливость. оставленный без внимания упомянутый член сладко заныл и запульсировал в такт биению мироновского сердца. голова предательски закружилась, смазывая взгляд. давление, блять, приударило? самое время. ваниным голосом в голове. старость не радость — точно сказал бы ванек, непременно гаденько ухмыльнувшись, если бы мог, конечно. но ванек дышит громко и влажно, хватая раскрытым ртом воздух, прогибается в спине и теснится ближе. одной рукой убирает прилипшие ко лбу взмокшие светлые пряди, второй тянется к мирону и смотрит, смотрит, смотрит, улыбается, обнажая свои дурацкие, нежно мироном любимые, выпирающие клыки. это слишком. мирон обхватывает свой член у основания, пережимает и облегченно выдыхает. напоследок широко толкнувшись пальцами, вытаскивает, наскоро размазывая остатки лубриканта по стояку, шипит успокаивающе, заслышав ванин короткий всхлип. утыкается побагровевшей головкой в ягодицу, ведет, собирая ей капли вытекшей смазки, увлекшись — нависает и крупно сплевывает прямо на припухшую дырочку, и по этой же слюне плотно проскальзывает внутрь, протискивая головку. в глазах темнеет. начинает двигаться раньше, чем принимает осознанное решение. входит одним сильным рывком до конца и чувствует как под кожей разливается электричество, выжигающее все нервные окончания. вскрик рудбоя — настолько блаженный и облегченный, что мирон ощущает потребность накрыть его тело своим собственным, пропитаться насквозь. — сука-а, как же я скучал по твоему члену. да-ах-же не спиздел. в любое время к твоим услугам, вань. я дам тебе его, когда бы ты ни попросил. мирон не двигается, смакуя ощущения тесно сжимающих его член стенок, плотно облепляющих каждую венку. в голове не осталось ничего, кроме облака банальностей — туго, жарко, мокро. ваня. фейерверк бьет по зажмуренным глазам. ванька принимает его так хорошо. крупно трясутся руки. федоров обхватывает рудбоя за бедра в попытке унять дрожь. каждый раз ему отчаянно хочется продлить этот момент, закольцевать временной петлей и надеть ее себе на шею, затянуть и повиснуть так, чтобы выпутаться больше не вышло. но ничего не выходит, стоит начать ванькиным мышцам судорожно сокращаться вокруг мироновского члена, резьбу срывает и все заканчивается слишком быстро. мирон остервенело вбивается в податливое выломанное удовольствием тело, проезжаясь по простате. ваня изгибается по-кошачьи, нанизываясь на член, активно подмахивая, чередуя ритмичные «ах-ах-ах» и протяжное хныканье. ведет бедрами, цепляется широкими ладонями за тяжело вздымающиеся плечи и тянет на себя. мирон наваливается на него, скользит руками по блестящей от пота коже, при каждом движении проходится животом по ванькиному стояку. чувствует сквозь марево, как пропавшая с плеча ладошка протискивается между телами. — тшш-ш. ну куда ты, заяц, ну ты чего? давай без рук, — мирон замедляет движения, чтобы резко толкнуться вновь, — ты же можешь, ты же такая умница. рудбой жмурится, всхлипывает и кивает часто-часто, послушно возвращая руку на место, впиваясь в плечо уже ногями, царапая в ответ на особенно глубокое проникновение. мирон отдал бы все, что у него есть, чтобы постоянно видеть такого ваньку, отдал бы все заумные текста, статус, популярность, деньги, хоть весь ледовый целиком. но у него даже нет опции это обменять. его никто об этом не попросит. федоров меняет темп, трахает с оттяжкой, то вынимая до конца, то вновь вгоняя. жестче, ярче, кожа к коже. голос рудбоя растворяется в череде стонов, комната наполняется шлепками и грязными чавкающими звуками. рукой мирон зарывается ване в волосы, машинально оттягивая на особо резких толчках. ваня содрагается всем телом и затихает, тишина неожиданно сильно бьет по питающемуся чужими стонами мироновскому сознанию, и он стенает сам. чувствует как ваня сжимается вокруг него, плотно ритмично стискивая член, чувствует расплывающуюся липкую влагу, пачкающую животы и ходящую туда-сюда расписанную грудную клетку. хорошо. так хорошо, что мирон забывается в смачном витке удовольствия от подступающего оргазма, теряет связь с реальностью и приходит в себя лишь спустя несколько невыносимо долгих секунд, спуская, заливая переводящего дух ваню спермой. глотает выдыхаемый ваней воздух. пьяно улыбается, смотря на затраханного ваньку. не до конца придя в себя, еще не осознавая происходящего. губы проезжаются по изгибу рудбоевской шеи. мирон инстинктивно целует его в висок. — останься.