Отстань, говорит Арсений твердо

— Отстань, — говорит Арсений твердо. Шутки кончились. Он ободран до самых нервов — не осталось в его арсенале ни каламбуров, ни издевок, ни многозначительного отмалчивания. Все было совершенно скучно и обыденно — и вдруг зашло слишком далеко, и теперь он искренне не знает, как это остановить, поэтому в ход идут простые методы простых смертных, хотя подобное и не в его стиле. Может быть, даже матом было бы более похоже. Но простые методы не действуют тоже, Антон слегка пьян, и руки у него теплые. — Не могу, — отвечает он Арсению. Арсений тянется к себе под свитшот, чтобы вытащить оттуда крупную ладонь. Оглядывается влево — Сережа занят разговором с Таней из продакшена и ничего не видит. Оглядывается вправо — там пустое место, тот, кто там сидел, ушел, и кто это был, Арсений не помнит. Дрожащие пальцы накрывают руку Антона и не могут ее сдвинуть, будто она стальная. Каждое движение пальцев по голому животу — поток лавы. Пальцы ползут дальше, ухватывают за бок, сминая. Антон дышит Арсению в ухо горячим. Сердце Арсения бьется рыбкой. — Уедем отсюда, — просит Антон, огромными своими губами задевая его мочку, и Арсений позорно зажмуривается. — Да что с тобой, — выходит жалким шепотом. Что в тебе такое сегодня сломалось? Оно уже ломалось разок — почти неправда, почти сон, давно забыто, стерто годами и никогда не всплывает. Вспоминаешь — сразу тоже зажмуриваешься и мотаешь головой. Арсений и тогда не знал, что говорить, но знал, как исчезнуть наутро. Что они сделали — да почти ничего, было только немного липко-теплого в кулаках и в кровь искусанные губы. И отчаянная молодость Антона, который не придумал, как вести себя, когда с ним холодно обошлись при следующей встрече. Гибкий, как ивушка, как березка юная тогда он был, а Арсений — Арсений был сильнее, шире в бицепсах и тверже в прессе. Не то сейчас — теперь под пупком у Арсения мягкое местечко, можно надавить пальцем — промнется, а можно всей ладонью — сгрести. Как Антон сейчас. А ведь он выпил немного совсем. Ровно для того, чтобы перестать бояться, видимо. Почему сегодня?.. — Шаст, — шипит он на гадючьем, бросая дикий взгляд на таксиста — но тот не смотрит на них. Как будто все сегодня сговорились и отвернулись, решительно весь мир сделал им такую поблажку — читерский вечер. Ночь. Он не знает, как они доезжают до Антоновой квартиры, как входят в подъезд, что говорят консьержке, и была ли она в своем окошке. Он знает, что его уже разложили на терпко пахнущей разоренной кровати, и голова кружится, но это не как падать в пропасть, а как нестись на американских горках постсоветского пространства. Сладкое предвкушение, смешанное с ужасом. — У тебя стоит, — фырчит Антон довольно, шаря руками по его телу. Арсений возмущенно дергает коленом, но никуда не попадает. Он хочет ответить что-то язвительное. Он хочет лечь соблазнительнее. Он хочет показать, что прекрасно понимает, что делает. Но он ничего не успевает — Антон, как аквариумный сомик, уже едет ртом по его животу. Целует мокро, лижет с нажимом, ну конечно, у этого дурачка оральная фиксация, недаром тянет постоянно в рот всякую дымную гадость. Арсений пытается сползти по одеялу пониже, а Антона подтянуть повыше, берет пальцами за большое милое ухо — и не решается. — Свет пригаси, — просит он тогда. Он привык к этому восторженному взгляду, знает его лучше, чем детали своих контрактов, и вместе с тем, вместе с тем… — Сдурел? Антон снимает с него футболку, гладит по плечам, легонько трогает поджавшийся сосок подушечкой пальца и снова припадает к животу, защипывая мягкими губами покрытую родинками кожу. — Ладно, — сдается Арсений, — ладно. Это очень приятно. Его никто так, наверное, не гладил и не целовал — будто от него не ждут четко посчитанного и вымеренного взамен — и от этого колет соленым в уголках глаз. Чужая ладонь сдавливает его между ног, и он стонет, напрягая свои ягодицы почти до боли. — Тише, тише, — успокаивает Антон, — нежный ты очень. Да? Что ты с вопросами глупыми, по определению безответными, как к собачке? Еще спроси, хороший ли я мальчик… Или это просто бессвязное, и ты и сам не слышишь, что говоришь, не думаешь над словами — потому что распален. Возбужден до предела. И это из-за меня, думает Арсений, из-за меня, я вызываю в тебе — такое. Гладящие ладони. На бедрах, на боках, снова возвращаются к паху. Через штаны все ощущается грубовато и торкает по-особому — как в школе, когда такое было еще запретным и оттого невыносимо сладким. Пальцы Антона мнут его сквозь ткань, уверенно и неуклюже, и Арсений толкается вперед, тоже совсем как подросток нелепо, ойкнув даже, и тогда Антон ползет, наконец, наверх и целует его. Вот этого не было. Даже когда Поз спросил с ехидцей, почему бы им не попробовать, вдруг они упускают то, что видят сотни тысяч глаз, Антон схватил Арсения за грудь и сказал «тут ничего для меня нет», или какую-то такую же ерунду, а Арсений ехидно перетек ему на колени и продержался даже секунд пять — в очередном пьяном гостиничном постконцертном валянии на четверых — даже тогда они не смотрели друг на друга, и касания губ Антона на своих он не знает. Арсений не суеверен и не считает, что через поцелуй можно понять сразу все — и все-таки именно это и происходит. Когда ты знаешь — ты знаешь. — Еблан, — шепчет он, когда горячий мокрый рот, наконец, перестает трогать его, — какой же ты пидорас. Загадка, кого из них двоих он хает, за потерянное время, за упущенные возможности, но Антон смеется и снова наклоняется, блестя глазами — тот самый восторженный взгляд, но в сантиметре от твоего носа — это оказывается почти невыносимо, но так хорошо, что Арсений обнимает его ногами за пояс, как девчонка, и притягивает к себе еще ближе. Влажная ладонь снова пробирается меж их тел к арсеньевской талии и сжимает ее. — Там медом намазано? — ненавязчиво интересуется Арсений, дыша Антону в висок. Он чувствует Антонов кивок головой, и думает, что это немножко безумно, конечно, но если бы Антон сейчас хотел облизывать его ступни или массировать уши, то Арсений согласился бы, не задумываясь, настолько сильно Антона уносит — ведь Арсения уносит следом. Тем более, что легкая фиксация на гладких мягких животиках — принимающей стороне тут не на что жаловаться. Он немножко удивлен — Антона можно было бы заочно счесть в моменты нежности ленивым, зажатым и безынициативным — но потом вспоминает, как долго Антон может гладить кошечек и собачек. Нет, если Антону нравится и в кайф, то он будет, конечно, нежить свою добычу до беспамятства, мурчания и счастливых визгов. В животе теплеет еще сильнее, а член, прижатый к Антону, вздрагивает в предвкушении. Почему именно сегодня — Арсений уже не хочет спрашивать. Fin