Танцует луна

      — Что это?       — Лунный камень.       — Никогда не видел ничего подобного… Он очень красивый.       Шедоу Милк улыбнулся ему, как улыбался всегда, когда показывал какой-нибудь свой очередной невероятный артефакт. Элдер Фейри почти никогда не понимал необходимости в них — он вообще, по его мнению, мало что смыслил в новшествах — но каждый раз, как ему приносили какую-то вещь на оценку, живо ею интересовался. Или, по крайней мере, делал вид, что ему интересно.       — Конечно. Я же думал о тебе, когда создавал его.       Тогда Серебряного Древа еще не было, и даже континенты не приняли своей окончательной формы, а люди так и вовсе жили вперемешку с веселым народом — с феями… Давно это было. В волосах Элдер Фейри уже тогда виднелась проседь — а краснел и мялся, что мальчишка, каждый раз, как в первый. Что же он тогда ответил ему? Трудно теперь сказать. Это было так давно, уже и не сосчитаешь, когда…       Но подаренный камень он все-таки принял.       — А зачем он нужен?       — Ты меня однажды спрашивал, как я так неожиданно появляюсь везде, где хочу, — Шедоу Милк имел привычку кружить вокруг собеседника еще задолго до того, как стал осознанно имитировать голодную акулу. — Я вот и подумал, что было бы здорово подарить такую возможность кому-то еще. Не всякому, конечно: только тому, кто держит камень.       — Очень… похвально.       Камень светился чем-то изнутри: Шедоу Милк, должно быть, просчитался, и поместил туда слишком много своей силы, поэтому очень скоро хрустальная основа могла просто не выдержать. Так ему показалось. Элдер Фейри еще не знал тогда, что все, что Шедоу Милк создавал — он создавал на совесть.       Включало это в себя не только его рукотворные поделки, но и личные связи. И убеждения. И даже учения, которые он сеял в народ.       Элдер Фейри, помнится, было так жаль, что он спохватился, когда было уже слишком поздно — не только для него, но и для всех Пятерых. Он до сих пор, кажется, иногда чувствовал низкое эхо где-то внутри себя, глубоко-глубоко, похороненное и запечатанное, но никуда не ушедшее. Сожаление. Но это было так давно — он уже, считай, и не помнил, есть ли у этого чувства имя.       Он не помнил, хотел ли когда-то забыть об этом.       — И что же мне надо сделать, чтобы переместиться?       — Ты просто сожми его в руке, — Шедоу Милк зажал его рукой камень, накрывая ее при этом своей ладонью, — и подумай о том, куда хочешь попасть. Попробуй сейчас. Элдер Фейри прикрыл глаза. Мысленно на чем-то сконцентрировался; а когда открыл, встретился с удивленным взглядом Шедоу Милка.       Тот в непонятках нахмурился:       — Не работает, что ли?..       — Почему? Сработало на ура.       — Но ты же никуда не отправился!       — Я загадал попасть туда, когда я хочу, — он улыбнулся ему одним краешком губ и сделал шаг навстречу.       Что было дальше? Элдер Фейри уже и не помнил. С тех пор люди расселились кто куда: по разным континентам, островам, вершинам, отплыли к новым берегам и знать забыли о веселом народе. Как, собственно, и народ фей — о них. С тех пор под тенью Серебряного Древа отзвучало немало песен, отгремело немало бед: оно видело и радость своего короля, и страх, ощущало его глухую ярость и впитало в свою почву бессчетное количество напрасно пролитых слез.       Древо стояло там, нерушимое, с тех самых пор, как все и закончилось — а вот камень в покоях старейшины появился намного раньше. Лишь однажды он разлучался с ним, да и то ненадолго, и свет, заточенный внутри, освещал тогда дорогу совсем другому путешественнику.       Он так долго пробыл в обладании Элдер Фейри, что почти забылся, как «камень Шедоу Милка»… хотя стоило ли вообще браться тут что-то вспоминать? Элдер Фейри, помнится, на какое-то время забыл даже о его первоначальном назначении — и долго воспринимал его, как артефакт-напоминание о своей незавидной доле.       — А он всегда будет таким светящимся? Или это зависит от расхода энергии?       — Ни то, и ни другое, — Шедоу Милк тоже сделал шаг навстречу, обвивая руками уже не только его ладони, — он будет светиться, пока еще ничего не потеряно. До конца жизни.       Очень жаль, что он не уточнил тогда, чьей. Возможно, это уберегло бы бешено колотящееся, наивное, глупое сердце Элдер Фейри от того, чтобы корни Древа удушили его спустя многие миллионы лет.

***

      Серебряное королевство всегда было странным, но радостным местом, где никто не знал горя — под стать своим жителям. Здесь испокон веков устную речь записывали нотами, не охотились на живое и питались только упавшими наземь спелыми плодами. Здесь одежду ткали из паутины и умывались рассветной росой, и проще было объясниться с прохожими с помощью парных танцев, чем словами. Здесь не запирали на ночь двери — потому что их не принято было ставить; здесь только шепотом говорили слова «кровь» и «смерть», и детей приучали ходить по лесу тропами, не сминая зеленой травы — даром, что, научившись летать, им гораздо интересней было щебетать с птицами на верхушках деревьев, чем сидеть на земле. А еще, в отличие от остального мира, где армии собирались для войн с врагами внешними или внутренними, Стражи Серебряного Древа служили им защитой от врагов изначальных, запертых по соседству с ними давным-давно.       Все это Элдер Фейри построил сам, своими руками, возложил на своих плечах и укрыл от внешних глаз широкими, сильными крыльями. Ничего удивительного, что все позабыли об этом месте и о чудесах, творящихся здесь.       Вот, что знает окружающий мир: Серебряное королевство было построено вокруг Древа, когда ведьмы одним взмахом руки заточили внутри него пятерку Чудовищ, и с тех пор лесные феи стерегут их денно и нощно, не зная покоя. Элдер Фейри иногда и самому казалось, что так оно все и есть — по крайней мере, его и вправду лишенный покоя разум упорно твердил, что отсчет его жизни начался с этого дня. Но если разум еще можно обмануть, принимая желаемое за действительное, то вот память — особенно такую безукоризненно ясную, как у Элдер Фейри — нет. К его сожалению, нет.       На самом деле, веселый народ основался здесь еще когда Древо было слабым росточком, одним из многих и многих побегов, которые росли на всем северо-западе молодого тогда континента. Они расселились у подножья Серебряной горы, обжив свои города и селения в пределах Первосребной реки — отсюда, собственно, и пошло название — и в те дремучие годы ставить на входе завесу из грез никому бы и в голову не пришло. Крылатые люди, обычные, гномы, дриады, мелкие божества, божества покрупнее, даже заблудшие иной раз драконы — всем были рады в этом месте, где никогда не стихала музыка и всегда было что выпить.       С тех пор, как на королевство опустилась завеса, немногое поменялось — разве что улицы стали не такими людными. Но Элдер Фейри, столько лет бродя по своим вдоль и поперек изученным владениям, все равно чувствовал в нем какую-то перемену: нечто, похожее на «давящее отсутствие». Скорее всего, это был просто вес прожитых лет.       Или он действительно скучал по неутихающему смеху изо всех углов. Почему люди больше не смеются? Почему раньше смеялись? Или отзвуки праздников и веселья просто перестали окружать именно его?       Одно было точным: раньше он сам был гораздо улыбчивее, и на праздники являлся намного чаще. Когда он вообще был на последнем?..       Близилось начало Танца белой луны — главного фестиваля народа фей, от которого они, помимо всего прочего, вели свое летосчисление. Обычно оно приходится на ночь летнего солнцестояния, но бывали случаи, когда его начинали раньше: потому что, к примеру, серебряные колокольчики отцветали быстрее, чем ими можно было украсить город.       Важнейшая, между прочим, деталь. Без необходимости их собирать Элдер Фейри, возможно, никогда и не встретил бы Шедоу Милка.       Тогда он был еще молодым — действительно молодым, что бы там ни шутила дворцовая стража. Это подтверждал даже цвет его тогдашней одежды: феи меняли расцветки облачений в зависимости от стадии жизни. Зеленый и белый — для юности, оранжевый, желтый и красный — для зрелости. Лиловый и синий носили те, кто приближался к «сумеркам» жизни, а серебряный — те, чьи годы клонились к закату. Но это было давно — сейчас уже мало кто следует старым традициям, включая самого Элдер Фейри. Какой в этом смысл, если все, что о них напоминает…       Ну так вот, колокольчики. Нельзя было винить Шедоу Милка в том, что тот не заметил его, во всем зеленом, согнувшегося вдвое посреди поляны серебряных цветов, когда волосы Элдер Фейри уже тогда блестели серебром не хуже самих колокольчиков. Вернее, не замечал он его ровно до того момента, пока случайно не споткнулся об него в траве. Шедоу Милк, надо сказать, имел довольно грациозную манеру двигаться: у него была почти невесомая походка, больше похожая на полет. Наверное, так было потому, что сам он выглядел, как Элдер Фейри еще потом не раз заметит, словно зефирное облачко. Потому-то и странно было, что в месте, где Элдер Фейри слегка примял траву, пролетая мимо — по направлению, откуда он пришел, образовалась этакая «дорожка» к лесу — тот живописно проехался носом с грохотом, несвойственным легкому облачку. Скорее уж, валуну, свалившемуся со скалы в реку.       — О боже! — скорости реакции ему было не занимать: лежать на земле пластом он не планировал, поэтому тут же подскочил на ноги и стал отплевываться от травы. — Надо же, не заметил вас! Вы от кого здесь прячетесь?       — Я? Ни от кого, — Элдер Фейри, впрочем, тоже пускаться в извинения не спешил. А с чего бы вдруг? Не он тут со всего маху налетел на постороннего. — Вас не учили смотреть под ноги?       — Хо-хо. Я уже и не помню, когда бы я чему-то учился, а не учил других.       — Ну, и очень зря, как погляжу — вам бы не помешали уроки хороших манер.       Тем не менее, легкая раздраженность в голосе Элдер Фейри ничуть его не смутила. Он натянул на себя привычную дружелюбную улыбку и сделал шаг навстречу.       — Вы же из Прекрасного Народа, так ведь? Говорят, вы больше любите, когда вас называют «веселый народ», но только я еще не встречал кого-то из вас в хорошем расположении духа.       — Может быть, — пробубнил Элдер Фейри, потирая ушибленную поясницу, — наше настроение было бы лучше, если бы по нам не топтались в траве. И ни к чему эти пустословные имена: мы зовем себя просто феями.       — Я так и подумал, — Шедоу Милк никогда об этом не задумывался, — а как же зовут тогда лично вас?       — Элдер Фейри. Но мой народ называет меня своим королем.       Брови Шедоу Милка взметнулись вверх — в его взгляде, кажется, промелькнуло что-то, похожее на сожаление. Скептицизм не покидал лица Элдер Фейри вплоть до того, как тот внезапно отвесил ему плавный поклон, почтительно сняв с головы шляпу:       — Тогда я приношу свои глубочайшие извинения — прошу, не держите зла на меня и моих товарищей. Я не хочу, чтобы тень моего непочтения упала и на их имена.       В его голосе не звучало веселья и какой-то насмешки, как это было еще секунду назад, поэтому оставаться напряженным Элдер Фейри становилось все труднее и труднее.       — Это… кхм-кхм, пустяки, — в горле у него не першило, и оно даже не пересохло, и все же почему-то ему захотелось прокашляться. — Не берите в голову. Лучше скажите, кто вы и о каких товарищах говорите.       Так вот он и познакомился с Мастером Познания, и заочно — с его друзьями, оставшейся четверкой героев легенд. Элдер Фейри не раз слышал баллады о их приключениях, сложенные его народом; что уж говорить, если он и сам иной раз мог исполнить песню-другую. А некоторые он до сих пор помнил назубок, даже столькие годы спустя… даже после того, как самолично сжег песенники в своей библиотеке с любым упоминанием о них.       Но именно поэтому свою встречу с ними — если она вообще произошла бы, конечно — он представлял себе при немного других обстоятельствах. Он думал, что лучше всего им было бы познакомиться… ну, скажем, в общей битве против чего-нибудь большого и ужасного. Или, может, на празднестве сразу после нее: да, вот тогда-то Элдер Фейри, подпоясанный своим легендарным мечом, приветствовал бы их от лица всего своего народа и об этой встрече сложили бы еще с десяток баллад.       Но в его ожидания никак не укладывалось то, что эти великие герои путешествовали своим ходом, и мало того — налегке; что им не нужны были царские почести (хотя было бы неплохо) и они вполне могли обойтись компанией друг друга. И еще больше ему было непонятно, как тот, кого называли ни много ни мало «Хозяином всякого знания» мог вести себя так… беспечно — похуже любой самой праздной феи.       Элдер Фейри это все, правда, ничуть не раздражало, что было… мягко сказать, странно. Шедоу Милк как будто воплощал все то, что он сам в себе не очень любил и пытался искоренить любым образом: чрезмерная самоуверенность, граничащая с беспардонностью, слепой оптимизм и все это, внезапно, вкупе с абсолютным неумением фильтровать свое окружение. Ему, казалось, просто по удачной случайности удалось выбрать в друзья оставшуюся четверку — потому что предельно очевидно было, что на месте этих замечательных людей с равной вероятностью мог оказаться и кто-нибудь похуже.       Ну, что тут сказать? Его образ из легенд и басен расходился с настоящим просто фундаментально. Но при этом всем… когда Элдер Фейри смотрел на него, то не испытывал какого-то отторжения или чувства превосходства — напротив, ему захотелось во многом ему помочь.       — Смотри-ка, что я написал!       Они с ним часто вот так встречались недалеко от лагеря Пятерых, поболтать на лесной опушке. Как правило, предметом обсуждения становились разного рода вещи или события, которыми они хотели поделиться: Элдер Фейри — знаниями о мире фей, Шедоу Милк — обо всем остальном. Но на этот раз он презентовал ему кое-что новое: несколько нотных листов на самостоятельно изученном языке веселого народа.       — Ну как тебе?       Элдер Фейри долго, минуты три, молча смотрел на них нечитаемым взглядом, не в силах подобрать нужных слов. Как бы помягче выразиться… На своем веку — а проживет он очень, очень долгую жизнь! — ни до, ни после этого случая он не вспомнил бы, когда его глаза встретились бы с чем-то более возмутительным, грязным, похабным и при этом абсолютно нелепым, чем этот стихотворный шедевр. Ситуацию не улучшало и то, что за все недолгое время их знакомства ему доподлинно стало известно, что юмор Шедоу Милка вполне позволил бы ему выкинуть нечто подобное.       Но… будь это и вправду нарочной шалостью, его глаза не горели бы таким наивным огнем, как будто их зажгли рассветные звезды. Элдер Фейри тяжело вздохнул:       — Скажи, кто тебя обучал нотной грамоте?       — Как это, кто? Твои дворцовые стражи!       — Понятно, — сказать ему, разумеется, стоило: иначе он просто не смог бы скрыть, что не увидел задуманного текста. Но это далось ему таким непосильным трудом, что пришлось сперва преодолеть в горле натуральный спазм: — Пожалуйста, больше не бери у них «уроков». Они научили тебя… неправильно.       Шедоу Милк недоуменно хлопнул ресницами. Затем перевел взгляд с лица Элдер Фейри на нотный лист, который тот сжал в подрагивающих руках, и, сложив в голове дважды два, зарделся, словно маковый цветок. Не нужно было быть «Мастером Всезнания», чтобы дойти до очевидных выводов.       — Что же я это, так попался… Вот я дурак! Знали же, что на слух меня не проведешь — ваше наречие от общного ничем не отличается. Только нотописью и смогли меня запутать.       — Не будь к себе так строг. Они часто любят потешаться над неместными, но это, — он зыркнул на какое-то особо цветистое выражение, — уже чересчур. Я с них за это спрошу.       — Да ладно, брось. Мне только обидно, что не получилось с первого раза освоить вашу письменность — но это поправимо.       Действительно, обидно. Шедоу Милк же был не просто всякий гость — это был сам великий герой, один из Пятерых! Вот уж кто-кто, а он не должен был становиться жертвой их шуток: не хватало еще королю стыдиться за своих подопечных…       Впрочем, Шедоу Милк эту ситуацию явно видел не так. Он аккуратно взял листы из рук Элдер Фейри и спрятал их у себя в нагрудном кармане.       Тот в конце концов не выдержал и спросил:       — Так а что ты хотел написать?       Цвет лица Шедоу Милка не менялся — но это легко можно было списать на жаркий полуденный час.       — Да так… не очень важно. Потом расскажу.

***

      В итоге он действительно рассказал ему, что хотел написать — и не единожды, и не дважды, и даже не трижды. Элдер Фейри просто не с первого раза это расслышал. К хорошему ведь так быстро и легко привыкаешь: мимолетный знакомый становится интересным приятелем, из внезапного единомышленника можно сделать вполне состоятельного ежедневного собеседника. А когда время летит так стремительно, не замечаешь, как этот товарищ, постоянно находящийся рядом или где-то поблизости, становится другом. Тем более, когда он сделался частью жизни всего королевства. Его недостающим элементом.       Ему, если так посмотреть, как раз не хватало кого-то, с кем можно было быть не королем или воином, а «вечно недовольным слизнем» со своим мнением и взглядами — возможно, даже не самыми совершенными или правильными. Звучит банально донельзя, само собой, но для того, кто никогда в жизни такого не имел, это было словно глоток родниковой воды в летнюю засуху.       Это был первый и единственный раз, когда Элдер Фейри позволил себе так оступиться — больше он подобной ошибки не совершал никогда. Но в те далекие, далекие годы ему казалось, что это было и не ошибкой вовсе, а самой настоящей судьбой. Правда, и по сегодняшний день он не мог с точностью сказать, когда все начало рассыпаться — в какой именно момент Шедоу Милк начал его обманывать, подменять правду и перекручивать слова.       Он помнил только, что, когда впервые поймал себя на осознании, это больно резануло его слух. Но к тому моменту все было уже давным-давно потеряно.       — Ты когда-нибудь задумывался над тем, зачем нам время?       Какими бы веселыми ни были прогулки по лесу или посиделки с товарищами Шедоу Милка, их по-настоящему весомые разговоры случались только тет-а-тет. Где-нибудь недалеко от входа в город, может быть, у с одной из скрытых фейских троп: Элдер Фейри научил его замечать их и находить обратно при потере. Вообще-то, в такие моменты им не обязательно нужно было говорить: как раз-таки зачастую они молчали, просто радуясь обществу друг друга. Но когда говорили… то начиналось это всегда внезапно, а заканчивалось задушевными беседами чуть ли не до самого утра.       — Не знаю. Мы, дети природы, живем дольше, чем вы, смертные.       — Ты кого смертным назвал? — легкий пинок локтем был встречен Элдер Фейри с добродушной улыбкой, — Но вообще, мне давно было интересно узнать, как вы ощущаете его течение.       — Однажды я слышал, как ты проводил диатрибу у нас на площади: там ты сравнил время с рекой. Так вот, я больше склоняюсь к тому, что оно — как воздух. Помимо того, что когда оно заканчивается, мы теряем способность к жизни, так еще и его течение может то ускоряться, то замедляться — а то и вовсе стоять на месте.       Шедоу Милк посмотрел на него, с трудом скрывая какую-то усталость во взгляде.       — Я… бы мог сказать «я рад, что наши взгляды совпадают», но вместо этого, пожалуй, скажу спасибо, что ты пересказал мне мои же слова. Чувствую себя польщенным.       — Ну, значит, наш образ мышления действительно схож, — Элдер Фейри думал сперва удержаться, но затем, прикрыв рот рукавом, все-таки докинул: — Рад слышать, что я оказываю на тебя такое влияние.       Теперь «усталость» во взгляде Шедоу Милка сменилась на что-то другое… а может, ее там изначально и не было? Его глаза были слегка разными по цвету, но в лучах солнца, умудряющихся светить им прямо в лица даже сквозь густую крону деревьев, они казались почти одинаковыми. С какой-то зеленцой — или нет, скорее цвета прибоя. Элдер Фейри видел океан лишь однажды: когда он и его малочисленный в те времена народ спускались с прибрежных гор, чтобы уйти вглубь материка. Его никогда не тянуло обратно: леса для крылатых людей всегда были роднее скалистых утесов, а умываться росой всяко приятнее, чем солеными брызгами.       Но теперь, глядя на то, как мерцающие блики в радужках Шедоу Милка выглядели, словно дворцовый витраж — словно вспененные приливы, ему вдруг почудилось, что аромат цветов сменился на запах моря. Сам Шедоу Милк, как и все его друзья, любил бескрайние водные просторы: если бы, мол, не призвание, он бы давно все забросил и сел на ближайшую шхуну, бороздить моря и океаны. Элдер Фейри никогда не понимал этого рвения к приключениям.       А сейчас вот, вспомнилось, и… совершенно внезапно захотелось его разделить. Просто так, посреди бела дня.       — Если тебе интересно, — голос Шедоу Милка не становился громче или тише, но Элдер Фейри он будто выдернул из дремоты, — я считаю, что все время, которое нам отпущено, мы должны провести в радости — делать то, что нам хочется.       — По мне, так это немного эгоистично.       — А разве в этом есть что-то плохое?       — Ну, если бы все делали только то, что им вздумается…       Он вдруг замолчал, вспомнив, что в его королевстве и так все находились при том деле, которое сами выбрали — свободолюбивых фей принуждать к чему-то было бессмысленно. Вспомнил об этом и Шедоу Милк:       — И что бы было?       — Все бы… ну… — не мог же он сказать «целыми днями гуляли и веселились»: потому что они и так только тем и занимались! — Я не готов ответить на этот вопрос.       — Почему это? Что, впервые не можешь прикрыть свое мнение взглядами большинства?       Это выбило его из колеи еще сильнее, да так, что он аж поперхнулся от возмущения:       — Что ты имеешь ввиду?..       — Ты мне скажи. По всему выходит, что среди «веселого народа» ты один за всех живешь не по сердцу.       Не сказать, чтобы это было абсолютной неправдой. Конечно, Элдер Фейри, хоть в основном и проводил свои дни за торжествами и практикой магии, был, пожалуй, единственным здесь, чье место в жизни определялось судьбой своего народа. Где есть он — там и находится его королевство; и если его не станет, оно… не исчезнет, конечно, нет. Оно всего лишь станет другим — а феи, народ долгожительный, перемены сносили тяжко. Элдер Фейри никак не стремился к этой роли: просто в какой-то момент, когда горы перестали быть им рады, все как-то сами сплотились вокруг него и пожелали услышать, что делать дальше. А у него, по случайности, всегда находился ответ.       Его корона, по сути, была всего лишь формальностью — собственно, поэтому он ее и не носил, и обходился больше венками да лаврами. Его королевство было просто его идеей найти для фей подходящее место в молодом, едва пробудившемся мире: ну и кому, как не ему, следить за тем, чтобы оно таким оставалось?       Кто еще успокоит лесные деревья, не привыкшие к тому, чтобы на них сооружали дома и лачуги? Кто урезонит реку, по которой никто до этого никогда не сплавлялся? Кого отправлять на разговоры с диким зверьем и птицами, если, кажется, они ничьего авторитета не признают, кроме собственного?       Не сложно было все бросить и пуститься в бега, и оставить свой неусыпный труд позади. Сложно было потом вспоминать о нем, когда появился бы шанс вернуться. Проще говоря, у любого в его королевстве была возможность сорваться с места и улететь, хоть навсегда, куда глаза глядят. У любого, кроме него самого. И понял это Элдер Фейри еще когда ходил во всем белом.       Но не так уж все было плохо. Элдер Фейри был самым старшим из своего племени: путешествия, да еще и глобальные, наверняка повлияли бы на его конформистский ум слишком непоправимо, да и вообще — с чего бы Шедоу Милку вдруг его осуждать?!       — А сам-то? Мечтаешь о море, а вынужден добывать знания по воле ведьм. Плоды своих усилий я вижу каждый день и одно это делает меня счастливее. А тебе-то какой с этого прок?       — А мне интересно узнать, как устроено все, что ты здесь так старательно бережешь. Мне интересно узнать, почему солнце встает на востоке, а заходит на западе, от чего зависят приливы и отливы, увидеть воочию рождение нового созвездия. Узнать, как на разных языках люди говорят друг другу «привет» и «катись-ка отсюда, шарлатан», услышать, чем они баюкают малышей, увидеть, во что они верят — какие у них объяснения всему. Возможно, тебе кажется, что я теряю время даром, но я искренне разделяю твою любовь к миру, в котором мы живем. И плоды моих трудов — это видеть, как люди передают дальше все то, что когда-то рассказал им я.       Может быть, они шли разными дорогами — прямо противоположными, уже хотя бы и из образа жизни — но цель… была очень похожа. Шедоу Милк хотел сделать мир понятнее и проще, а Элдер Фейри — безопаснее и комфортнее. Тогда причем здесь море?       — А море?.. Ха-ха… ну так, кому не хочется иногда слиться с водной стихией — отбросить все мирские тяготы и вот это вот все?       — Мне, например.       — Ай, не паясничай. Рано или поздно и ты там окажешься.       Где, он уже не стал переспрашивать. Сейчас значения не имело, будет ли он до конца своих дней сидеть в своем королевстве или станет одним из камней, поросших водорослями, на дне морском. Имело значение то, что этот момент показался ему идеальным, чтобы… да, в общем-то неясно, что. Элдер Фейри чувствовал перед собой возможность, настоящий сверкающий шанс изменить что-то в своей жизни, свернуть на какую-то новую тропу. Только решись на этот шаг, и ничего уже не будет как прежде.       Но Элдер Фейри, стыдливо отведя глаза в сторону, принял тогда волевое решение струсить и не делать ничего. Как он мог рассчитывать на то, о чем нет смысла даже просить? Хоть он и привык мириться с обстоятельствами, менее всего ему хотелось становиться в буквальном смысле камнем, который держит вокруг себя кого-то, привязанного за шею удавкой.       Если им суждено окончательно разминуться на пути — так тому и быть. Свою судьбу он уже к тому моменту хорошо осознал… и даже, вроде как, принял.       Элдер Фейри никак не ожидал, что изменит свое мнение прямо на следующий день; а все из-за феноменальной способности Шедоу Милка заставать врасплох.       С тех пор, как они впервые повстречались на поляне колокольчиков, Танец белой луны отыграли не менее трех сотен раз. Пятеро избрали Серебряное королевство своим прибежищем, куда можно вернуться после всех завершенных дел, отдохнуть, повеселиться и повидаться с друзьями. За все это время веселый народ успел принять их, как своих родичей: Пятеро приносили им мудрость и сами перенимали ее, учили их песни, сочиняли новые, разносили их по свету и защищали королевство, когда оно в этом нуждалось. В свою очередь, Элдер Фейри как будто бы тоже стал одним из них, пускай и не со всеми у него сложилось настолько же близкое… взаимопонимание, как с Шедоу Милком.       Один только он не покидал это место практически никогда: так, мотался только разок или два, не более чем на день, и тотчас же возвращался, не успевали его хватиться. Говорил, мол, как ни пытался держаться подальше от фейской земли — тянет обратно, и все тут. Его друзья поначалу пытались понять, но позже просто сдались; у каждого из них ведь на просторах континента уже имелась своя цитадель, и у Шедоу Милка — тоже. Почему он решил сделать своим домом не ее, а владения короля фей? Сам Элдер Фейри молча задавался тем же самым вопросом, но на триста первую смену года получил-таки наконец ответ.       Сам праздник, его начало, он запомнил плохо: по сути своей он ничем не отличался от бесконечности предыдущих. Хороводы, пляски, пиры — на торжествах фей, особенно на этом, всегда было много гостей из числа кого угодно, кто проходил мимо, а сами феи в лучшие времена едва ли могли бы составить половину от всех. В такой толпе легко было потеряться, запутаться в танцевальных движениях, попасть в один хоровод, уходя из другого и, захмелев от вина или куража, в конце концов свалиться на землю до рассвета.       И все-таки, если хотелось перевести дух и отойти от звучного перелива лир и виол, укромное местечко нашлось бы и для этого. Элдер Фейри, даже несмотря на самые яркие платья и самые большие крылья среди фей, умел раствориться в толпе незаметнее любой полевой мыши. Он умел ненавязчиво «исчезать» прямо из-под носа удивленных людей, когда ему становилось среди них скучно — а те оставались на месте, хлопая глазами, и недоуменно перешептывались «куда же подевался король?», «ну и чудеса: только здесь был — и уже его нет!»       И, конечно, он знал, куда следовало идти. Обычно он ждал, что стража его быстро хватится — места, которые он выбирал, было не слишком сложно найти — но придет за ним не раньше, чем через пару часов. Чего он не ожидал, так это когда-либо увидеть там Шедоу Милка.       Луна в этом месте освещала поляну так ярко, что казалось, будто на дворе был день-деньской: хотя, возможно, причиной этому были белые лилии, которые отражали ее свет, словно снег зимним утром. Посреди нее танцевал Шедоу Милк — вернее сказать, просто качался на месте, не подстраиваясь ни под какой конкретный ритм. Со стороны площади сюда еще доносились слабые отголоски празднества, но Шедоу Милк, по-видимому, прислушивался к какой-то своей мелодии у себя в голове. И звучала она явно громче — иначе он бы заметил, как Элдер Фейри подошел к нему сзади, и не вздрогнул бы от руки на своем плече.       — Ой! А, это ты… Почему ты здесь?       — Это я хотел спросить у тебя. Тебе наскучили наши гуляния?..       Обычно Шедоу Милк был его полной противоположностью в этом плане: всегда становился центром внимания и звездой любого мероприятия, и что в танцах, что на пирах, он был везде нарасхват.       — Наскучили? Нет-нет, что ты! Я просто подумал, что никогда не встречал здесь начало нового сезона без шумной толпы вокруг.       — Вот уж не думал, что она способна тебя утомить.       — Ты так и не ответил на мой вопрос.       — Что я здесь делаю? Ну, — уголки губ Элдер Фейри немного самоуверенно дернулись вверх, — вообще-то, это одно из моих мест, куда я прихожу отвлечься.       — О, — Шедоу Милк остановился, повернувшись к нему лицом. — Так вот куда ты постоянно пропадаешь.       Элдер Фейри немного удивился тому, что кто-то вообще это замечал. Он-то считал, что он тише утреннего ветерка!       Так они простояли друг напротив друга добрых несколько минут, молча вглядываясь в глаза. Цикады утихли, журчащий ручеек поблизости, судя по звуку, замедлил свой бег; даже дубовая листва затаилась, уняв шелест, как будто к чему-то прислушиваясь. В тот момент, когда Элдер Фейри собирался что-то сказать, Шедоу Милк на мгновение хитро улыбнулся ему, а затем совершенно внезапно подошел и встал рядом с ним, взяв его ладонь в свою. Весь королевский самоконтроль моментально улетучился: ему было абсолютно нечего на это сказать. Отзвуки праздничного оркестра продолжали долетать до полянки — стало ясно, что Шедоу Милк захотел с ним потанцевать. Поначалу движения напоминали простой и понятный бассданс, но под конец что-то изменилось: внезапно танец стал каким-то более энергичным, порывистым и… вторгающимся в личное пространство. Не то, чтобы раньше они вместе не танцевали — конечно, Элдер Фейри уже тогда слыл большим мастером бранлей, а Шедоу Милку так и вовсе не было в них равных. И все-таки, это были групповые танцы: а чтобы один на один, да еще и постоянно лицом к лицу, с чужой рукой на талии, задающей направление, он не видел никогда.       Но дыхание у него сперло не от этого. Шедоу Милк был непривычно молчалив, пускай на губах и играла знакомая, ни к чему не обязывающая улыбка. В его взгляде, однако, прослеживалась какая-то тоска — он смотрел в глаза Элдер Фейри с той же пристальностью, что и с момента его появления, будто пытаясь что-то узнать, не спрашивая вслух.       Наконец Элдер Фейри не выдержал:       — Почему ты печалишься?       — Я… я просто… — по голосу было слышно, что он собирался соврать, но решил передумать, — не думаю, что ты будешь скучать по мне.       — Скучать? Почему я должен скучать?       — Вот и я о том же.       — Нет же, нет, ты что — собираешься куда-то уйти?       — Я думал, — он повернул руку так, что Элдер Фейри был вынужден сделать под ней поворот, — что мои друзья были правы. Я здесь не более чем чужеземец и рано или поздно мне придется покинуть твои чертоги.       — Но я никогда бы тебя не прогнал! — то, что они продолжали танцевать посреди такого ужасного разговора, заставляло Элдер Фейри сбиваться с мысли и путаться в словах, — Я никогда бы тебя не оставил! То есть… я бы не хотел, чтобы ты оставлял нас… Почему ты вдруг об этом заговорил?       — Я просто понял вдруг, что меня по сути-то ничего тут не держит.       Вот оно что. Эти слова попали прямо в какую-то невидимую цель на груди короля лесных фей, словно молния в неудачливое дерево. Он резко остановился и непонимающе уставился на него — и хотя смотреть приходилось сверху вниз, ощущения были, будто Шедоу Милк возвышался над ним, грозясь раздавить, как букашку. Впрочем, одних его слов тоже было вполне достаточно. Они всегда имели над ним какое-то необъяснимое (и не очень нормальное) количество власти.       — Ничего не держит, — хоть Элдер Фейри и отдавал себе полный отчет в том, что все его наивные мечты, скорее всего, были не более чем просто мечтами, произносить это вслух было… неприятнее, чем представлялось. — Что… даже я?       Настала очередь Шедоу Милка смущенно отводить взгляд и мяться на месте; странная картина, учитывая, что он никогда не страдал от недостатка нужных слов. Но его руку он отпускать не собирался — вместо этого он прислонил ее к области своего сердца и тихо сказал:       — Пожалуй, только ты и смог бы.       Элдер Фейри было дорого это конкретное воспоминание: он берег его как хрупкое, бесценное сокровище, и прокручивал в голове всякий раз, когда горечь сожаления снова пронизывала каждый его нерв. Впервые его желание — его собственное, полностью эгоистичное, не связанное с королевством и подданными — сбылось и подарило ему счастье, которого хватило… да, в общем-то, все верно: до конца их жизни. Ему казалось даже столькие годы спустя, что его губы до сих пор горели от слов «тогда я запрещаю тебе покидать меня»; что крылья по-прежнему трепетали от восторга, а в руках отнималась сила держаться за что-либо. Это, конечно, было иллюзией.       Однако он помнил об этом случае не только ради себя. Эта ночь служила ему напоминанием о том, какой силой могут обладать такие желания — загаданные в порыве, бездумные, и поэтому он до самого конца предостерегал молодые поколения от их безоглядного использования.       Элдер Фейри, продолжая танцевать с человеком, как будто созданным для его объятий, сам того не ведая заключил в свои слова половину — если даже не всю — своей фейской способности творить чудеса.       — Тогда я хочу никогда не разлучаться с тобой!       Через много лет он поймет, что просто-напросто сам себя проклял. Но в тот момент, когда он осознал, что его имя срывалось с губ Шедоу Милка совсем не так, как раньше, на свете не было никого, кто был бы счастливее него. И пускай даже история всей его жизни в итоге стала не больше, чем напутственной грустной притчей…       …иногда, когда он слушал отголоски празднества на отдаленной поляне, ему отчего-то хотелось потанцевать еще раз.

***

      Если бы у Элдер Фейри спросили, он бы не назвал точного момента, когда осознал, что Шедоу Милк стал частью жизни не только всего королевства, но и его самого. Пускай он и привык считать, что довольно хорошо понимал межличностные отношения, это было правдой по отношению к кому угодно, кроме него. С ним всегда были какие-то нюансы и исключения — может, потому что Шедоу Милк сам по себе был нюансным и исключительным (по его же словам).       Проще говоря, он с большим удивлением обнаружил, что как-то умудрился пропустить этап между «мы встречаемся пару раз в неделю поболтать» до «мы ночуем вместе и я стараюсь не задеть его крыльями».       Зато с тех пор он жил каждым днем так, будто следующий никогда не наступил бы. Бывает так, что когда кто-то становится неотъемлемой частью личной обыденности — не просто дополнением к фону, а полноценным новым действующим лицом — сама она, жизнь, начинает течь как-то скомкано, однообразно. Кто-то мог бы даже назвать ее рутиной. В случае же с Элдер Фейри все вышло наоборот: он в буквальном смысле считал началом своей жизни тот день, когда Шедоу Милк впервые сказал, что любит его. Не только из-за символизма — просто по случайности этот момент выпал на день, когда Элдер Фейри полагалось сменить зеленые платья на желтые.       Тут надо сказать, что у фей, как и у людей, самой длинной частью жизни была зрелость — это означало, что до момента, пока не станет уместно ходить в чем-то потемнее, ему предлагалось носить в основном такие цвета. Но Шедоу Милк, как ни пытался смириться с этим, просто не мог с собой ничего поделать — его это так раздражало!       И не потому, что он считал ткани фей какими-то не такими, или уж тем более самого Элдер Фейри некрасивым, разумеется, нет. На переливы его серебряных волос в свете солнца он мог любоваться бесконечно… да и на все остальное тоже. По ночам ему казалось, что его серые глаза, которые темнели от любых сильных эмоций, могли утащить кого угодно с собой на самое дно; улыбался Элдер Фейри мало, но всегда нежно — даже если это и давалось ему усилиями, необходимыми для спила дерева. А позже, много лет спустя, он любовался и медленно проступающими складками в уголках его глаз и на щеках. Как же иначе, если это именно он научил его-таки улыбаться почаще. И смягчившимся взглядом, который постепенно утратил юношескую резкость, и даже манерой речи, которая стала ощутимо менее категоричной. Они оба с Элдер Фейри менялись, прожив друг с другом достойное количество лет — и хотя внешне они, может, больше и не были похожи на тех себя, что впервые увиделись на колокольчиковом поле, того, что тогда между ними началось, время у них отнять не смогло. Неизменным оставалось еще кое-что: мнение о желтом, оранжевом и красном. Элдер Фейри они просто не шли!       Никакие уговоры не помогали убедить его сменить платья хотя бы на те, что были раньше:       — Ты что же, смерти моей хочешь? Великовозрастный король в разукрашенном летящем кафтане, да еще и зеленого цвета — меня же засмеют!       — Все ваши кафтаны разукрашены. И я всегда считал ваш цветовой этикет полной ересью.       — Ну, нравится он тебе или нет, от этого порядок не изменится. Прочие варианты просто неприличны.       — Тогда ходи голым, — когда становилось понятно, что он ничего не добьется и разговор заходил в тупик, оставалось только начать издевательски мурлыкать на ухо, — все равно так тебе красивее всего…       …Память Элдер Фейри была хоть и феноменально чиста, но напоминала не хронологически выстроенную летопись, а скорее лоскутное одеяло. Множество каких-то эпизодов из их совместной жизни — настолько долгой, что ее впору было считать целой отдельной жизнью — всплывали в его подсознании и заменяли собой другие, которые со временем гасли и тускнели. Потом забывались и они, а на их место приходили следующие, и так далее, и так далее. Обыкновенные житейские мелочи забивали собой всё его воображение, и не будь сердце Элдер Фейри заковано в те же серебряные латы, что и тело, он того и глядишь решил бы, что давно тронулся умом и выдумывает всякие небылицы.       Порой это даже начинало злить: почему в памяти момент его первого поцелуя постоянно менял времена года, зато он в деталях помнил, под каким углом Шедоу Милк нарезал ему травы для чая? Почему постоянно забывал, сколько раз они тайком сбегали на Кристальный Мыс — два или три? — но до сих пор в точности мог пересказать «основы скептицизма», которые Шедоу Милк однажды на спор сформулировал для дебатов со своим учеником? Ученик, к слову, был ведущим философом Серебряного королевства — именно благодаря Шедоу Милку эта школа у них вообще появилась. И Элдер Фейри помнил каждую гневную тираду возлюбленного, когда тот возвращался оттуда, осыпая проклятиями непрошибаемость здешних догматиков. А вот момент открытия этой самой школы вспомнить не выходило.       Он мог бы предположить, что его разум просто играл с ним в догонялки — оно и немудрено. Столько лет прожить на одном месте, молча наблюдать за тем, как самая сущность земли меняет свою структуру, как небесная твердь вынуждает людей перекраивать карты и создавать другой отсчет времени… Кажется совершенно естественным, что однажды он начал бы терять очертания давно ушедших дней. Только вот он знал, что на самом деле путало его мысли, тасовало фрагменты воспоминаний, как карточную колоду, и желало довести до невменяемости все эти годы. Он знал это… когда-то. Но теперь, спустя столько лет, он уже не был уверен в том, что и это не оказалось просто домыслом.       Как же давно все это было.       Жизнь Элдер Фейри по-хорошему должна была закончиться уже тогда, когда ведьмы обязали его нести службу. Иссяк естественный запас жизненной энергии — и по этому случаю его одарили неиссякаемым. Но также, как и с началом, своим концом он считал не этот злополучный день, и даже не момент своей окончательной смерти.       Концом его жизни стало рождение Чудовища Обмана на могиле того, кого все это время он знал как Лайт Милка. Конечно же, тогда его звали по-другому.       Но кто теперь вспомнит об этом? Даже сам Шедоу Милк, казалось, забыл… Так какой смысл хранить это имя ему?       Во всех этих размышлениях взгляд Элдер Фейри рано или поздно возвращался к маленькому, филигранно отточенному камню у изголовья своей кровати. Последний подарок Шедоу Милка ему. Много лет позже он осознает, что этот камень стал предвестником конца, но когда он впервые взял его в руки, то даже не задумывался о том, что к этому моменту все уже почти разрушилось. Он и предположить такого не мог. Хотя все звоночки не просто звенели — молотили соборными колоколами буквально у него под носом. Почему Элдер Фейри не замечал их? Почему выбирал обманывать себя?       Как минимум стоило обратить внимание на его постепенно участившиеся визиты на другой конец света — настолько далеко, что впоследствии эти места станут отдельным континентом. Только там, по его заверениям, было наиболее благоприятное место для постройки его собственной академии… ерунда, разумеется. Именно в том месте и нигде больше Шедоу Милк обнаружил месторождение лунного камня, из которого он и сделал для Элдер Фейри тот талисман — и много чего еще.       «Как, ты думаешь, я так неожиданно появляюсь везде, где хочу?»       Сам Шедоу Милк имел в себе этот талант и со временем развил его… но не особенно сильно. Другое дело — когда у него появился катализатор. Проводник, через который можно сконцентрировать большое количество силы, и все в этом духе — только, мол, представь, Элдер Фейри, чего можно будет достичь с такой мощью!       Элдер Фейри и попытался представить. И ужаснулся, когда услышал о перспективах Шедоу Милка — о его новом способе достичь познания.       — Банкет ведьм?! Пожалуйста, не шути надо мной так больше! Ты не можешь всерьез об этом даже думать!..       — Почему? Это же и есть моя сущность, вся моя жизнь. Я искатель познания и всегда им был. Не обрезай мне крылья, когда я только-только их расправил…       — Но ты же не знаешь, что ты можешь там увидеть.       — Никто не знает. В этом и смысл! Кто, как не я, самый первый встретится с создателями и узнает обо всем для нас? Разве я буду что-то значить, если не рискну ради этого всем?       Любой их разговор на эту тему порождал одни и те же претензии друг к другу и заканчивался хождением кругами. Элдер Фейри хотел по крайней мере отпроситься с ним, но не мог оставить королевство — да и Шедоу Милк был бы его компании явно не рад…       Даже его друзья, к тому моменту окончательно ушедшие кто куда, поддержки не оказали: хочет — так пусть идет, к чему его удерживать?       Элдер Фейри казалось, что он один видит здесь что-то не то. Подспудное чутье, которое еще ни разу не подводило, во все горло вопило об опасности, на которую его неосмотрительный спутник так нарывался. Что же сделать, как удержать?..       Ничего не помогало, ничего. Даже запоздалое предложение стать соправителем лесного народа Шедоу Милк встретил с удивлением и улыбкой — но ответил все-таки отказом. «Ни к чему это все», — сказал он ему, покрепче сжимая ладони Элдер Фейри в своих, на удивление, слишком холодных, — «Я ведь не из твоего племени. Вот вернусь — там и видно будет».       Но когда он вернулся, очевидным стало только то, что ничего уже не будет как раньше. И, вроде бы, вины Элдер Фейри здесь как таковой не было — а, значит, и жалеть не о чем…       Но если бы проклятущий камень не был прочнее горного алмаза, он бы давно уже раздробил его на мелкую крошку. Бередил старые раны — и на ощупь всегда холодный.

***

      Стоило догадаться раньше, что его попросту водили за нос Шедоу Милк и его друзья. Стоило догадаться раньше, что они в сговоре: разумеется, они не стали бы выкладывать карты на стол перед тем, кто ясно дал понять, что он против их затеи. Неотвеченным оставался только вопрос, кто кого надоумил первым. Не то, чтобы это имело теперь какое-то значение, но верить в то, что и зачинщиком, и организатором был Шедоу Милк, не хотелось до последнего.       Элдер Фейри так и не узнал, что Пятеро увидели на том банкете — не потрудился выбить из тогда еще покорного спутника, потому что в то время все его внимание занимало другое. То, что они всем скопом направились на опасную вылазку навстречу с силами, которые их сознанию было просто невозможно осмыслить, поставило под удар сам баланс мироздания, каким они его знали. Никто из Пятерки так и не смог оправиться и стать прежним: сразу по возвращению они заперлись кто где, бросив мир один на один с исполинскими опасностями, которые только и ждали удобного случая.       Однако о состоянии остальных героев он мог судить только по рассказам извне. Гораздо хуже ему было сносить изменения в Шедоу Милке прямо перед его глазами.       А изменения были, притом буквально налицо. Если не общаться с Шедоу Милком совсем или только наблюдать за ним издалека, так сразу и не скажешь, что спятил: манера речи не нарушилась, взгляд не потерял концентрации, даже движения остались плавными и летящими… Но Элдер Фейри прожил с этим человеком слишком долго, чтобы не успеть изучить его до последней клеточки тела.       Дружелюбие и непосредственность в разговоре из естественного состояния превратилась в плохо наклеенную маску — создавалось впечатление, что вместо него общается кукла из плохо сделанного папье-маше. Тон речи тоже ни о чем не говорил, если начать вслушиваться в то, что он начал нести. А нес Шедоу Милк очень беспокоящие, даже опасные идеи, о которых прежний он и помыслить не мог бы. Его ранее стройные мысленные ряды будто исказились, приняв тревожный — для Элдер Фейри — окрас. Это была какая-то дикая смесь из всего, во что превратились остальные Пятеро: апатический цинизм, культ собственного эго, резко взлетевшего до небес, скрытность, недомолвки. Он помнил, что именно тогда Шедоу Милк и породил принцип «разделять и властвовать», потому что раньше его не существовало даже как концепта.       Элдер Фейри прожил с этим человеком достаточно долго, чтобы увидеть, как он изменился — но не чтобы понять, где он врал, а где просто стал по-иному видеть мир. Каждое изменение в себе Шедоу Милк вуалировал под какое-то новое философское направление — как будто искал себе оправдание. Потеря эмпатии? «Слабого — подтолкни». Повысившийся уровень агрессии? «Право сильного». Чья-то преждевременная гибель? «Естественный отбор». Элдер Фейри не заметил, как и сам рядом с ним становился все более угрюмым и все менее сдержанным — только, пожалуй, испуганные глаза его слуг и смогли вовремя остановить ростки ожесточения, которые Шедоу Милк заботливо посеял в его душе.       Как же жаль, что одного Элдер Фейри стало слишком мало, чтобы так же подступиться к нему.       — Пожалуйста, послушай меня… мне тревожно за то, кем ты становишься.       — М? Ну и кем же, по-твоему?       — …не собой. Почему ты не рассказываешь мне о том, что вы там увидели?!       — Увидели… да где там тебе, деревцу, понять это, — Шедоу Милк, пусть и не говорил об этом напрямую, но воспринял тогда отсутствие поддержки всей их авантюры как показательное отношение. Грубо говоря, предательство. Если тогда от Элдер Фейри ничего нельзя было дождаться, кроме упреков, зачем делиться с ним чем-то сейчас? — Ты и раньше не горел желанием слушать. Сейчас я не горю желанием напрягать горло.       — Что с тобой происходит? — обычно жест одергивания за рукав мог привести его в чувства, заставить обратить на себя внимание… но не в этот раз. Шедоу Милк просто научился его игнорировать. — Объяснись передо мной! Почему ты так со мной говоришь? Почему даже не смотришь на меня? Неужели я тебе…       — Надоел. — Одно слово, а у Элдер Фейри будто перекрыли кислород, — Будь добр, не жужжи над ухом — мне надо подумать.       «Мне надо подумать» — таким был его иносказательный сигнал, что он отчаливает в свои владения: на Шпиль Правды. Теперь ему, впрочем, больше подходило бы название Шпиль Полуправды или даже Лжи, потому что Шедоу Милк стал все чаще проводить время там и постепенно отдалился от Серебряного королевства. Их дом опустел. Их общие места утратили краски, а на улицах — пускай там до сих пор танцевали, и пели, и праздновали круглый год — не было ничего, за что рассеянный взгляд Элдер Фейри смог бы ухватиться. Шедоу Милк ведь обещал, что никогда не покинет его — или это он сам себе внушил? — а выходило так, что все построенное ими стало ощущаться, как… оконченный этап. Прошедшая история.       Он не знал, как все исправить, потому что не видел, что сломалось… не видел, как сломалось, точнее. В уме Шедоу Милка он, к своему ужасу, давно углядел признаки тронувшегося льда, и было уже не важно, кто кого спровоцировал первым.       Ситуация выходила из-под контроля, и не помогали никакие меры: ни уговоры, ни мольбы, ни даже сила.       — Да на что мне твое королевство? Заладил тут, тоже мне! Сам с ним и управляйся — мне неинтересна корона из колосков и ромашек.       — Тогда какая корона тебя устроит? — спрашивал Элдер Фейри, стоя перед ним в серебряных рыцарских латах и с такой же раскаленной под солнцем короной.       — Такая, которая заставит содрогаться моря и океаны, островки и сушу — и будет только моя.       — А что же твои друзья? Их ты тоже заставишь перед собой содрогаться?       — А мои дорогие товарищи тут ни при чем, — его губы искривились в какой-то недоброй усмешке, но уже по тому, как тот сказал слово «товарищи», Элдер Фейри понял, что они тоже будут выброшены, как отработанный материал, когда послужат своей цели, — мы с ними всегда заодно. Только мы, пожалуй, и сможем дать отпор ведьмам, ведь никто не сравнится с нами по силе…       — Отпор? Ведьмам?! Да очнись же ты, Милк, услышь себя! — никогда в жизни Элдер Фейри не позволял себе хватать его за грудки и трясти, надеясь вдолбить хоть немного рассудка, но слушать его иллюзии было еще тяжелее. — Это невозможно! Просто нереально! Вас сметут, как хлебные крошки за долю мгновения, стоит вам только им показаться, да и… зачем?!       — Зачем? — Шедоу Милк внезапно так удивился, будто у него спросили, почему дважды два — четыре.       — Зачем объявлять войну ведьмам?! Что вы там такое увидели?!       В ответ — тишина. Элдер Фейри чувствовал, как немеют его пальцы: то ли потому, что Шедоу Милк внезапно преисполнился могильным холодом, то ли из-за того, как сильно он сжимал его одежду. Изо всех сил он пытался выцепить в его глазах хоть толику былого разума, бессильно надеясь увидеть блеск просветления — но пусто. Шедоу Милк будто отключился от происходящего, смотря куда-то сквозь Элдер Фейри… может, это Сайлент Солт связал его обетом молчания?       — Пожалуйста… ты можешь мне рассказать. Я что угодно выдержу, но прошу тебя, не держи меня больше в неведении.       Где-то в глубине его темных зрачков, на самом дне разноцветных глаз, бушевал целый шторм. Рассказать? Или нет…       Искаженный или здоровый, Мастер Познания остается собой даже будь он трижды сломлен под весом открывшейся истины. Рациональный ум сухо вынес вердикт, что раскрыть тайну будет самым простым решением: так и от проблемы в его лице получится избавиться без особых усилий. Очень вряд ли лесная фея сумела бы сохранить душевное равновесие после этого — он просто забьется где-нибудь у себя в королевстве и не станет помехой, когда придет его время. Но вместе с тем нечто тихое, скребущее на дне души, отчаянное и нежное, которое желало вырваться всякий раз, как он видел Элдер Фейри, неожиданно громким и приказным тоном велело ему молчать. Этому не было объяснения — это был инстинкт, рожденный внутри его души чем-то настолько фундаментальным, что Шедоу Милк не смел противиться. И поэтому он молчал.       Но Элдер Фейри не затем пришел, чтобы молча смотреть на его внутреннюю борьбу, о которой он даже ничего не знал. Изо всех сил тряхнув его еще раз, он уже был готов умолять хоть на коленях:       — Пожалуйста… прошу, скажи, что случилось с тобой. Тебя что-то напугало, очевидно же. Я смогу помочь тебе — я знаю, тебя что-то мучает…       — Мучает? Меня?       — Да. Иначе ты бы не избегал моей компании… И даже разговора со мной.       — Ну у тебя и самомнение. А еще мне в упрек это ставишь! Я тебя просто не люблю, вот и все тут.       На секунду Элдер Фейри подумал, что ему послышалось. Он даже переспросил — но получил все то же самое.       — Как это… не любишь?..       Он даже не расслышал, что Шедоу Милк сказал дальше, потому что ответа там не было — просто какая-то пустая отговорка в духе «наши пути разошлись». Зря он тогда не воспринял ее всерьез, очень зря. Это ведь была настоящая причина пойти разными дорогами, и не сказать, чтобы несерьезная. Шедоу Милк, как позже выяснится, имел в виду каждое слово.       Верить в это, конечно, не хотелось до последнего — но Элдер Фейри уже допустил ошибку, позволив ему обвести себя вокруг пальца. А раз он совершил ее однажды…

***

      …Со стороны Шедоу Милка было справедливо и, можно даже сказать, разумно планировать скорейший второй удар в самые ближайшие сроки. Только вот Элдер Фейри, по всей видимости, знатно переоценил свои силы и выдержку.       За всю их совместную жизнь бок-о-бок он никак даже в мыслях не держал, что, возможно, когда-нибудь наступит момент, когда Шедоу Милк его… бросит. Просто, без объяснения причин — считай, что на ровном месте.       Постороннему взгляду сложно было бы, наверное, вот так сходу оценить масштаб случившегося для Элдер Фейри; ему самому тоже тяжело было дать своим чувствам описание. Он пытался выражать их словами, музыкой, внезапно созданным им стилем мечевого боя — в каждое из его телодвижений вселилась тоска, которую веселый народ называл не иначе как «духовное разложение». Как будто изначально их король был чем-то вроде самого большого дерева в лесу: под его сенью прятались лесные птицы и зверьки, которых оно защищало, и на его ветвях же находили приют сами крылатые люди. Но стоило чему-то отравить его почву — и дерево стало чахнуть: листья утратили краски жизни, ветки стали хрупкими и слабыми, и злой северный ветер гулял внутри его изъеденного ствола ураганом, воя эхом в полых стенах свою замогильную песню.       Он и сам не предполагал, что связь, длившаяся дольше, чем просуществовало несколько созвездий, может так скоро… может вообще оборваться. Сейчас-то он понимал, как это было наивно… но тогда он думал, что на него обрушилась чья-то непредсказуемая злая воля или даже проклятие. Он ведь утратил не просто друга или любовника: все это время, с момента знакомства и до того проклятущего дня, между ними словно существовала невидимая «нить» — соединение, которое позволяло чуть ли не мыслями обмениваться, какое бы ни было расстояние. Она грела их по ночам, когда было слишком лень тратить слова на выражение очевидного, и становилась твердой опорой порознь. Она же была и той самой последней ниточкой, которая могла бы заставить Шедоу Милка прийти в сознание, вернуться домой и остановить свое безумие. А теперь ее будто взяли и просто обрезали.       Не удивительно, что Элдер Фейри казалось, будто у него землю из-под ног выбило.       «Истление», о котором начали шептаться его приближенные, не было чем-то явно заметным — оно, как и искажение Пятерки героев, протекало тихо, вяло, и очевидным стало только под конец, когда было уже слишком поздно. Как если бы стог соломы медленно, по капле, промачивали в керосине, а затем внезапно бросили туда спичку. Элдер Фейри мешало воспламениться только чувство непреложного долга — без этого его бы вряд ли что-то удержало от желания растаять в штормовой морской пене, бьющейся о Кристальный Мыс. На себя прежнего он, конечно, перестал быть похож, но это объяснимо: разве мыслимо, чтобы затонувший корабль снова поплыл, даже если достать его на поверхность?       Шедоу Милка же больше некому было сдерживать. Трудно теперь сказать, кто из его собратьев исказился первым и потянул за собой остальных, но ясно было одно: вместе они стали живой иллюстрацией «теории ведра с крабами» — с чудовищными последствиями для всех остальных. Каждый цеплялся за каждого и тащил другого вниз, а на самом дне — или на самой верхушке, тут уж как посмотреть — был человек, упивающийся своим триумфом… когда ему удавалось заглушить громогласный рев своей совести. Она не прекращала мучить Шедоу Милка с того момента, когда он увидел, как блеск покинул глаза Элдер Фейри: на секунду ему даже показалось, что он ненароком убил его. Но Элдер Фейри стоял на ногах, и даже продолжал крепко сжимать в одной руке его, а в другой — лунный камень; тот самый, который стал единственным способом попасть на Шпиль Правды и Лжи.       Элдер Фейри стоял и смотрел на него, ошарашенный, будто бы пронзенный тысячью стрел одновременно, и боялся шелохнуться. Вот тогда-то Шедоу Милк впервые в своей жизни и почувствовал, каково хотеть прикусить язык.       Но в самом деле, не лучшим ли образом он поступил? Та истина, которая открылась им Пятерым, уничтожила бы любого на их месте — что уж говорить, если она в каком-то смысле уничтожила и их самих. А даже если бы Элдер Фейри и выдержал… то он бы никогда не поддержал их идею, не разделил бы гнева и уж тем более не присоединился к намерениям. Еще в начале Шедоу Милк втайне надеялся на то, что, возможно, его спутник согласился бы возглавить рядом с ним их крестовый поход против ведьм и их бесчеловечной природы. Но это же был Элдер Фейри — и одна мысль о его упрямстве и «моральных принципах» заставляла кровь в его жилах бурлить и наливаться в глаза. Не нужно было быть «Мастером Всезнания», чтобы дойти до очевидных выводов.       Не один Элдер Фейри успел изучить другого от корки до корки.       Но, впрочем, Пятеро знали, что прекрасно справятся и без его благословения: им не нужны были даже союзники из числа людей, чтобы осуществить задуманное. Их сил вполне должно было хватить, чтобы низвергнуть тех, кто, в общем-то, им эти силы и дал. Недаром за столько прошедших веков ведьмы из творцов всего сущего превратились в то, во что превратились — в то, что Пятеро увидели своими глазами на том банкете.       Не хватало только чего-то… еще. Кое-чего важного, можно сказать, основательного — того, к чему они привыкли, как к воздуху, самого собой разумеющегося, принадлежащего им по праву и абсолютно заслуженного. Благодарности. Славы. Обожания. Того, чего они быстро лишились, когда изолировали себя от мира — но по чему успели заскучать.       Правда, в случае с Шедоу Милком обожание толпы никакой особой роли в его жизни не играло (он и сам удивился, когда вспомнил, что когда-то ему хватало обожания всего одного человека); его всегда куда как больше волновало признание. Признание его мыслей, его идей, его открытий. Без него был бессмысленным весь его труд: все, что он сделал, все знания, которые он собрал, все люди, которых он обучил… весь тот сокрушительный ужас, который он испытал. Разве имело смысл начинать такую авантюру задарма?       Разве имело смысл возвращаться к Элдер Фейри с пустыми…       Внутренне Шедоу Милк давал себе пощечину каждый раз, как он мысленно возвращался к этому старому дураку — но если бы давал взаправду, на его лице уже к концу недели не осталось бы живого места. Ну ты погляди: прописался он в его голове, что ли?       Но по правде сказать, вернувшись с банкета, Шедоу Милк и не помнил уже, испытывал ли он с тех пор хоть что-то из былого по отношению к нему.       Он не помнил, хотел ли когда-то забыть об этом.       Хотя в целом это было и не важно: у них назрела проблема покрупнее. Люди, которых они так неосмотрительно бросили после своей вылазки, почувствовали собственную силу, поверили в свое всемогущество и даже как будто бы потеряли полезное чувство страха. Великие герои, чьей защиты и совета они всегда искали, больше не были им нужны. Они, вооружившись всеми накопленными знаниями, объединились против вылезших отовсюду опасностей, и с помощью одной железной воли смогли изменить свои жизни и найти счастье в мире без тех… кто всему этому их и научил.       Когда Шедоу Милк задумывался об этом многие годы спустя, ему почти хотелось плакать от того, как же смертельно он тогда не оценил иронию. К сожалению, в то время ему было совсем не до шуток: людишки, по его мнению, чересчур поверили в себя и забыли собственное место, раз посмели в них больше не нуждаться. Чего же тогда стоит их предстоящий поход во имя их всех?       И раз уж они отказывались воздавать им должное по любви…

***

      В то, что он услышал, Элдер Фейри отказывался верить слишком долго, как для его же собственного морального компаса. Но он просто не мог этого принять.       Ладно бы Пятеро стали одной только тенью прежних себя. Ладно бы отреклись от всего святого ради миссии, в которой у них нет и шанса на выживание: в конце концов, мир, хоть и все еще оставался молодым, больше не был беспомощным. Ладно бы его сердце разбилось вдребезги от рук того, кому он доверял больше всего.       Но чтобы эти же руки унесли жизни сотен и тысяч людей, просто потому, что те отказались преклонить перед ним колени?..       Мир очень сильно изменился с того момента, как Пятеро впервые попали в Фейскую Пущу. Тогда Серебряное королевство было едва ли не единственным государством сознательно объединившихся существ. Но больше это было не так: и у людей, и у прочих созданий давным-давно появились свои царства, свои правители и свои законы. Великие герои, пожалуй, позабыли о том, что они были одарены своими Добродетелями в помощь им: долгожительным и скоротечным, сильным и слабым, но все одно — смертным. Их старания, их усердие, их жертвы на заре мироздания невозможно переоценить, и все же даже самое грандиозное празднество имеет свойство заканчиваться. Если людям нужно предводительство — они сами о нем попросят. Элдер Фейри знал это, как никто другой.       Именно это он и шел напомнить ему, настроившись настолько серьезно, что в качестве аргумента взял с собой целую армию. Она была, конечно, скорее для вида, потому что ее сколотили наспех из тех, кто уговаривал его не ходить туда — или, по крайней мере, не ходить одному. Элдер Фейри и не думал, что дело дойдет до стычки: что бы там Шедоу Милк ни говорил ему, но он просто не верил, что не сможет достучаться хотя бы до остатков его разума. Зато он верил в то, что никаких убийств на самом деле не было и это просто досужие кривотолки — что Шедоу Милк всего лишь молча попустительствовал своим друзьям…       Элдер Фейри никогда так не жалел, что не подготовился заранее хотя бы морально. Вид костей, которыми были сплошь выложены стены Башни, по меньшей мере дезориентировал.       — Элдер Фейри…       Порывистый выдох застрял у него в горле, когда он резко обернулся. На самом Шпиле он был один: лунный камень оказался слишком мал, чтобы перенести туда всю его кавалерию и тем более пехотинцев. Им оставалось ждать на том расстоянии, на котором позволял барьер, возведенный Шедоу Милком — и дожидаться момента, когда его величество вытащил бы Зверя поближе.       А вытаскиваться тот был явно не намерен. Шедоу Милку вполне было по вкусу его новое… обиталище: ведь, судя по обстановке, он, кажется, лично его обустраивал, подгоняя кости под витиеватые завитки лепнины на потолках.       — Элдер Фейри… Зачем ты пришел ко мне? Ты пришел убить меня?       — Покажись, — с его языка едва не сорвалось слово «Зверь»: прозвище, которое изо дня в день передавалось среди людей все быстрее, как лесной пожар. Теперь Элдер Фейри знал, почему.       — Я обязательно покажусь — но точно ли ты обрадуешься мне?       — Милк, это не шутки. Что ты наделал?!       То, что он не мог видеть его, только сильнее нервировало. Крылья, которые обычно Элдер Фейри держал плотно сложенными книзу, были расправлены и мелко подрагивали от стресса. Доспехи из серебра тихонько бряцали, когда он оборачивался на звук голоса, и было заметно, что его руки держали меч перед собой слишком неуверенно, чтобы сразу атаковать.       К атмосфере прибавляло и то, что, несмотря на полупустую обстановку в Башне — не считая ее нового «декора», конечно — в ней совсем не было эхо. Голос Шедоу Милка звучал так, будто он буквально стоял рядом и спокойно говорил с ним на расстоянии вытянутой руки. Да и дышалось как-то тяжело…       — Какие уж тут шутки… я и сам вижу, что ты серьезен как никогда. Но я не думал, что увижу когда-нибудь, как ты обнажаешь передо мной клинок… еще раз.       Даже не успев договорить свою сальную шутку, Шедоу Милк раздался таким истерическим хохотом, что никаких сомнений не осталось: он был не в себе. Да где там — он стал просто невменяем!       — Выйди на свет, хватит этого! — голос Элдер Фейри стал более твердым и решительным, но отчаяния в нем не убавилось. Руки с вытянутым впереди мечом теперь тоже грозились задрожать в любой момент.       — Я смотрю, тебе прямо не терпится оценить мое новое амплуа! Ну, что ж — не буду заставлять мою любовь ждать.       От его резкого появления сбоку сердце Элдер Фейри ёкнуло не так сильно, как от слова «моя любовь». Как же давно он не слышал его… и лучше бы не слышал и дальше. Шедоу Милк, разумеется, изменился и внешне: одежда стала грязной и изношенной, волосы — обрезанные или даже оборванные руками — неаккуратными космами падали на лицо. Глаза полыхали недобрым огнем.       Он стоял абсолютно впритык к Элдер Фейри, не мигая уставившись на его лицо — снова тем самым взглядом. Невидящим, смотрящим будто куда-то сквозь него. Он улыбнулся и, хотя сделал это плавно и медленно, улыбка его была, как у всякого махрового безумца: внезапная, как нож в спину.       — Ты по мне скучал?       — Я пришел тебя урезонить.       — Нет, ты пришел мне помешать.       Голос Шедоу Милка был на порядок тише и это жутко контрастировало с его внезапными приступами смеха, от которых у Элдер Фейри закладывало уши.       — Как тебе новый я? Не оценишь мое преображение?       Только сейчас обнаружилось, что Шедоу Милк стоял не на ногах, как раньше, а просто левитировал в паре сантиметров над полом, словно какой-то призрак. Абсолютно не двигаясь. Складывалось ощущение, что он вообще перестал дышать.       — Я… я просто в ужасе, Милк. Это, — Элдер Фейри испуганно обвел взглядом внутренности Шпиля, — это просто отвратительно! Это чудовищно! Что ты… кем ты вообще стал?! Ты забыл, кем ты являешься?! Зачем существуешь?! Как ты вообще посмел… как у тебя поднялась рука!..       Шедоу Милк никак не реагировал на то, что тот буквально сорвался на крик — просто смотрел вперед и продолжал улыбаться каким-то звериным оскалом. Звериным…       — Все сказал? Отлично. Приму к сведению, — хоть он и шевелил ртом, но его голос раздавался будто бы со всех сторон одновременно, — теперь, я надеюсь, ты уберешься восвояси в свое цветочное царство-государ…       — Я никуда без тебя не уйду, — терпение Элдер Фейри, и так далеко не бездонное, стало подходить к концу: он уперся наконечником меча в плюшевый нагрудник Шедоу Милка, — ты пойдешь со мной и предстанешь перед Судом ведьм, где ответишь за каждую смерть, принесенную тобой.       Смешок. Еще один. И снова Шедоу Милк разразился хохотом, от которого у нормального человека разорвало бы легкие. Свистящий кашель, в который он перерос, заставил его выхаркать на пол ком почему-то свернувшейся крови.       — Какая… прелесть!.. Вы только посмотрите, мои дорогие друзья: он еще пытается ставить мне условия!       Элдер Фейри не сразу понял, к чему это: он был занят тем, что взмахом своего меча попытался (безуспешно) атаковать его, и из-за этого допустил промедление. Как выяснилось, однажды он смертельно недооценил способности Шедоу Милка к товариществу: та незримая ниточка, что раньше связывала их двоих, теперь, кажется, была разделена между остальными Чудовищами… хотя он до сих пор не мог понять, почему лишился ее сам. Может быть, потому что не поддержал его, несмотря ни на что? Но зачем бы вообще он был нужен такой, без своего мнения, без морали?..       Вервие Мистик Флауэр он сразу узнал, пускай на себе его никогда и не тестировал. Шедоу Милк призвал друзей на помощь и те откликнулись, как смогли: Апатия попыталась сковать его тело, Уныние — душу. Ярость отвлекала внимание Элдер Фейри от вопросов, которые ему хотелось задать, вместо этого пробуждая желание рвать на себе волосы от отчаяния. А Молчание… просто напоминало, что ему, в общем-то, нечего было ему сказать. Какие слова он еще не испробовал? Что такого не произнес, чего мог бы ждать Шедоу Милк?       — Ай, я прямо вижу, ты сгораешь от внутренних противоречий. Как мне в тебе это нравится! До основания сожрешь себя изнутри, изойдешься на нет, но ни словом об этом не пикнешь: ну что сказать, образец для подражания! Все мы оценили — ну мы, конечно, оценили, правда, друзья?       Ответом ему было молчание, потому что физически никого из Чудовищ здесь не было — но Шедоу Милк этого как будто и не замечал.       — Я никогда не понимал, за что ты любил меня, — спустя время Элдер Фейри все-таки нашел в себе силы расцепить зубы, — но теперь я вынужден признаться: еще больше я не понимаю, за что разлюбил.       Шедоу Милк, левитирующий вокруг него в ритме вальса, вдруг замер и посмотрел на него. До этого он занимался тем, что прикидывал, под каким углом запустить из окна случайно оброненный им меч, но сейчас он извернул свою голову под таким неестественным углом, что шея живого человека наверняка тут же бы сломалась.       — О. Так ты, оказывается, терял время зря. Ах, как жаль… а я ведь специально оттягивал момент нашего наступления, чтобы ты к этому времени мог подумать и понять, что к чему! Вы слышали, братья? Нам больше нечего ждать! Этот идиот просто неисправим!..       — Пожалуйста, прекрати общаться загадками. Просто скажи уже — чем я так перед тобой провинился? Почему ты…       «Бросил меня. Оттолкнул меня. Не стал принимать обратно, не захотел объясниться, не пошел на компромисс, не дал пойти на компромисс мне, забросил все, что мы так долго строили, забыл о наших обещаниях, забыл о своем долге, наплевал на закон и человечность и продолжаешь стоять на своем».       — Молчу? Ты, наверное, хочешь спросить, почему я молчу? — он «присел» перед ним на корточки, продолжая улыбаться. Элдер Фейри тут же вспомнился запах гнили, который источали пораженные деревья после дождя на выходе из Фейской Пущи: так сейчас пахло у Шедоу Милка изо рта. — На это, любовь моя, у меня есть два ответа!       Элдер Фейри хотелось избежать его взгляда, но он не смог даже закрыть веки.       — Первый — и, конечно, раньше он был основным, пока я не передумал: я боялся ранить тебя. Да-да, сам в шоке, понимаю! Но моему глупому сердцу, — он достал из кармана шаровар, промоченного в чем-то темном, кусок почерневшей плоти и бросил к стоящему на коленях королю, — казалось, что ты просто не вынесешь того ужаса, который я познал на банкете. Я думал, что твоя нежная, ранимая душа вмиг зайдется трещинами, как твое некогда очаровательное лицо — и как прикажешь мне потом жить с этой ношей? Ну естественно, я молчал!       Элдер Фейри смотрел на сердце у своих ног и внезапно почувствовал, как чернеет его собственное. Когда он маршировал сюда с отрядом серебряных воинов и даже когда увидел, что творится в Шпиле, он… еще пестовал внутри тихую надежду, что Шедоу Милк окажется явно не в себе и послушается приказа вверить себя суду. Приговорить бессмертное создание самих ведьм к казни наверняка бы не смогли: не только из-за недостатка полномочий, но и просто потому, что на это были бы способны только сами ведьмы. А те, в своей безмерной мудрости, вряд ли бы ограничились простой смертью. Вот тогда-то Элдер Фейри и чувствовал, что мог бы вмешаться: быть его личным надзирателем, или сиделкой, или даже сокамерником — он был бы согласен на все, лишь бы вернуть утраченное. Его самого. Разумеется, тогда пришлось бы сложить и корону — но разве это вообще сопоставимо?       А теперь, глядя на то, как Шедоу Милк добровольно решил отрезать себя от любого пути назад… Элдер Фейри показалось, что перед ним валялось именно его разложившееся сердце, а не Шедоу Милка.       — Ты там вообще меня слушаешь? Я еще здесь, — он пару раз щелкнул пальцами перед его носом, но тот был нерушим, — Хм. Ну ладно, все равно скажу — только потом не переспрашивай, я два раза повторяться не буду! В общем, вторая причина, почему я ни о чем тебе не сказал и уже никогда не скажу: я считаю, что ты этого недостоин.       Длинные ресницы Элдер Фейри едва-едва дрогнули. От взгляда Шедоу Милка это не укрылось и он улыбнулся еще шире — хотя, казалось бы, это было уже невозможно.       — Видишь ли, душа моя — ты никогда не был готов на лишения ради истины. Ты не художник! Ты даже не ученый муж: весь твой удел — быть исполнителем чьей-то воли. В основном моей, но не было бы меня, так ты бы нашел себе какого-нибудь осла, даже на порядок скучнее, чем ты сам. И вот вы, оба два, радостно бы стагнировали в своем Серебряном склепе, ля-ля-ля-ля-ля!..       Он сделал кувырок в воздухе, давясь смехом.       — Но я бы не смог жить так вечно: понимаешь ли, по моим соображениям, я что-то из себя представляю. Я никогда не боялся жертвовать ради науки — дерзать смелее, идти дальше, брать больше и не останавливаться ни на шаг! И даже с тобой, — он заметил, что Элдер Фейри вздрогнул от этих слов, поэтому растянул следующие с особым нажимом, как будто проворачивая кинжал в ране, — я спутался по большей части потому, что мне стало интересно, как работают чувства. Как способна влиять на жизнь любовь. И какое-то время она оправдывала мои ожидания, конечно — ты был так благодарен за самые крохи моей нежности по сравнению с тем, что ты давал мне!       Его голос сочился притворной трогательностью, от которой у Элдер Фейри подкатила к горлу тошнота. Он не знал, что теперь думать. Неужели смысл его жизни не просто закончился — но его даже никогда не существовало?       — К сожалению, в итоге ты провалил ультимативный тест на то, достоин ли ты остаться со мной по жизни. Мне нужен был кто-то… с искрой! Тот, кто готов был покорять со мной вершины, а не тот, кто тянул меня на свое дно.       — Но я же просился с тобой на банкет…       — Просился?! Ты только и делал, что останавливал меня! — с язвительно-сюсюкающего его голос тут же сменился на истерический визг, — Давил на жалость, на чувство вины: «Но Милк, а как же я?», «Но Милк, а как же мое королевство?». В гробу я видал твое королевство, где и камень свалиться не может без того, чтобы твои тупоголовые феи не устроили по этому поводу фестиваль!       — Я думал, что ты их любишь.       — Я готов был сделать ради тебя исключение, если бы ты хоть иногда делал исключения ради меня.       Возможно, сейчас Элдер Фейри был даже благодарен Сайлент Солту — по крайней мере, он удерживал его от того, чтобы начать унижаться.       — Ну так вот — когда я все это осознал, я понял, что зря я все это время тебя жалел. Ведь эта истина, вся правда о бытие, на которую нам открылись глаза, стоила нам с моими товарищами всего! Видишь? Всего! Посмотри, что с нами теперь! — его голос, звучащий уверенно и как-то даже торжественно, на самую долю секунды… дрогнул. Элдер Фейри поднял голову. — Посмотри, через какие тернии нам пришлось продраться и какую цену уплатить за нее!       Элдер Фейри действительно видел перед собой то, что можно было смело назвать слишком большой потерей. И хуже всего то, что он не знал, всегда ли Шедоу Милк был готов на это, или стал таким под действием искажения.       — Я чувствовал себя на вершине мира и в то же время на самом его дне. Я чувствовал, будто у меня отрасли крылья, — его взгляд скользнул по спине Элдер Фейри, — но крылья хрупкие, держащие перья на одной смоле. Вот, что удерживает меня от солнца! Истина, которую я узнал, грозилась сжечь меня изнутри, если бы я не нашел ей применение. И я нашел. Мы с моими друзьями нашли вместе.       — Но причем тут были безвинные люди?       — Безвинные?! — Шедоу Милк снова взвился на месте, а дьявольское пламя, до этого пылающее только в пределах его безумных глаз, вспыхнуло теперь по-настоящему вокруг связанного Элдер Фейри. — Эти куски неблагодарного мяса забыли, кто они такие, и даже понятия не имеют, зачем были созданы! Они… они мошки — грязь под ногтями, они не больше, чем скот на убой! Нам не нужна была их подмога, но я желал от них малейшего — благодарности. И что я получил в ответ?! Они — только подумай! — возомнили себя хозяевами над миром!       — А кто им хозяин? Ты, что ли?       Он запнулся. Снова захихикал.       — И ты меня еще корить вздумал? Ты ведь сам называешься королем своих феечек!       — Я не сам так называюсь. Я и есть их король.       — От твоей короны одни ромашки да колокольчики, — по-видимому, Элдер Фейри так его разозлил, что Шедоу Милк не заметил, как стал повторяться, — трон из костей, во всяком случае, выглядит эффектнее. Напоминает о порядке вещей и месте каждого из них в мире.       Элдер Фейри предпринял попытку сбежать, но только нарвался на ожог от сужающегося кольца голубого огня.       — Тск, тск, тск… Куда ты так спешишь? Дорогой мой, тебе уже некуда торопиться: совсем скоро, когда мы закончим наш праведный поход, тебе не придется больше носить оковы этого мира. Больше не будет судьбы, которая тяжкой ношей висела над всеми нами с начала мироздания. Ты, естественно, не знаешь, о чем я сейчас говорю — конечно, ведь ты так разочаровал меня… Но знаешь, что? Я готов дать тебе еще один, самый последний шанс.       Прежде чем он успел бы переспросить, Элдер Фейри увидел, как огненное кольцо молниеносно ускорилось, и почувствовал, как вцепилось в его тело. Даже доспехи не помогали: они только нагревались, как под солнцем в пустыне, раскалялись докрасна и в прямом смысле слова зажаривали его внутри. Он даже не сразу почувствовал боль — сначала до него донесся запах жженых волос и копченого мяса. Только затем, упав лицом на пол в попытках стряхнуть языки пламени с себя, он не смог сдержать мучительного вопля.       Но Шедоу Милку нужно было не это.       — Элдер Фейри… ты и правда думаешь, что смог бы пожертвовать ради истины тем же, чем и мы?       — Умоляю, прошу, убери огонь, прошу, умоляю, умоляю, хватит жечь, хва-а-а-ааа!..       — Ты действительно способен вынести это?       Одни и те же ничего не значащие вопросы — и одни и те же агонизирующие мольбы в ответ. Шедоу Милк неподвижно наблюдал за всем происходящим безжалостных десять минут, но на его лице, на удивление, больше не было ни оскала, ни даже легкой улыбки. Столько бы с головой хватило, чтобы трижды сжечь любое существо заживо — но Элдер Фейри под конец уже не казалось, что он все еще был жив. В его руках обугливались клоки его собственных серебряных волос, кожа чернела и комьями слезала с рук, словно перезревшая кожура с плода. Он не понимал, откуда в нем еще оставались силы кричать, потому что зрение отключилось примерно на второй минуте: глаза ослепли то ли от боли, то ли от того, что попросту были сожжены.       Но когда наконец время для ответа вышло, Шедоу Милк щелкнул пальцами — и внезапно все прекратилось. Синий огонь отступил и Элдер Фейри втянул обезвоженными легкими воздух. Он не сразу сориентировался, что и зрение, и слух, и даже осязание полностью к нему вернулись… но не потому, что все это было иллюзорным.       Сам огонь и травмы, причиненные им, может, и были фантомными — но вот боль, которую они принесли, совсем нет. Элдер Фейри крупно дрожал, как в бреду, не имея сил даже поднять голову: каждое движение приносило ощущение, что он расслаивается на куски мяса, и боль приносили даже голосовые связки, которые доносили до Шедоу Милка его глухие стоны.       — …Я, знаешь ли, не удивлен. Именно этого результата и следовало ждать. Но это не значит, что я не разочарован!       Хоть Элдер Фейри и мог его слышать, но звуки доносились, как сквозь толщу воды. Так было, пока он не почувствовал на своих крыльях ласковое и нежное касание — совсем как раньше…       Всего за секунду до случившегося его прошибло леденящим душу осознанием, что с ним сейчас произойдет. Невесомые поглаживания перешли в легкое сжатие, а затем — в полноценный захват крыльев в кулак, словно тряпицу. Они были, конечно, намного шире и длиннее холодной ладони Шедоу Милка, но его это не останавливало: пальцы впились в их верхнюю часть, там, где он мог ухватиться, и продырявили в ней отверстия для них. Элдер Фейри ни разу в своей жизни не плакал — ни когда случайно ранил себя по неосторожности, ни даже когда Шедоу Милк ушел от него. Сейчас был первый раз, когда он почувствовал, как соленая влага вытекает из его глаз ручьями, и не без удивления: его щеки уже давно были промокшими.       Шедоу Милк медленно, спокойно тянул крылья Элдер Фейри на себя, наслаждаясь звуком того, как сосудик за сосудиком в его спине отрывался от позвонков. Следом, помедлив, решил сменить тактику — и начал вырывать по одному крылу.       — Тому, кто не готов отдать все, чтобы взмыть под самое небо, крылья не нужны. Он их совсем не заслуживает — правильно, Элдер Фейри? Но я не деспот, совсем нет: даже несмотря на то, что ты слаб, я не позволю тебе гулять по свету, пороча этим мое имя. Я все еще дорожу тем временем, что я на тебя потратил, да! Я в ответе за то, кем ты стал — или, вернее, за то, кем ты не стал. Каждый из нас прошел крещение болью — и ты пройдешь, и мы будем равны с тобой от начала и до конца…       На этот раз у Элдер Фейри даже не нашлось связного ответа словами: он просто скулил и выл, как раненый зверь, сорванным от крика голосом. Он чувствовал уже по-настоящему, как рубаху под его доспехом промачивала теплая кровь, как она текла по разодранной коже и как раны на месте крыльев больно обжигал ледяной ветер, гуляющий сквозняком по Башне. И все это под аккомпанемент хруста костей, из которых вырывали часть его тела, и мелодичное напевание Шедоу Милка под нос какой-то фейской мелодии. Его глаза снова перестали видеть: но если во время мнимого поджога их просто «выключило», то сейчас перед ними была белая пелена.       Хряп! — со звуком, похожим на вытаскивание из земли сорняка, Шедоу Милк закончил отрывать его правое крыло. А когда приступил за левое, Элдер Фейри захотелось снова начать умолять о пощаде — но все мобилизованные для этого силы просто вылились в кровавую рвоту.       — Ай-яй-яй, какие мы нежные! Ну что ты, в самом деле — так ли тебе были нужны эти крылья? Посмотри вон на меня, — он беззаботно бросил уже оторванную часть к своему сгнившему сердцу, которое все еще лежало неподалеку. — Чем больше мы узнаем, тем больше теряем частичек себя, ха-ха. Я просто не вижу смысла нам с тобой куда-то, хе-хе, лететь — извини. Другое дело, если бы тебя еще кто-то ждал снаружи…       Элдер Фейри словно проснулся из горячечного сна. Вервие, до сих пор опутывающее его, ноги, которые не держали уже и на коленях, даже второе крыло, которое Шедоу Милк так неспешно из него выковыривал: все перестало быть важным, когда он услышал, что с его людьми что-то случилось. Он снова попытался вырваться, и на этот раз у него получилось — а, может, просто его мучитель позволил ему это сделать. Нечеловеческими усилиями он дополз до подоконника, над которым в узком вертикальном окошке можно было увидеть поле, где оставалась армия.       Наверное, лучше было не смотреть. Лучше было продолжать терпеть, а после молча свалиться в лужу собственной крови, чтобы тихо ждать смерти. Элдер Фейри, даже сквозь мутное от слез зрение, мог отчетливо разглядеть поле, усеянное трупами своих солдат и их лошадей — и не просто поле, а давным-давно заросшую равнину.       Куда же он попал? Что стало с Башней, которая некогда была самой большой библиотекой Юго-Запада? Какие проклятые чары были наложены на нее, что он провел в заточении здесь десятилетия… сколько лет продолжаются эти мучения на самом деле?       — Правда может ранить. Это то, о чем я пытался тебе сказать, но…       Смех Шедоу Милка у самого его уха не предвещал ничего хорошего.       — Элдер Фейри… мой дорогой, мой любимый… твоя проблема в том, — хватка на втором крыле возобновилась, — что тебя так легко обмануть.       Резкий рывок превосходил его ожидания по болезненности. От шока и общей потери крови, король фей рухнул в кому, свалившись на окровавленные руки Шедоу Милка.

***

      Зрелище, а точнее, состояние, в котором солдаты нашли Элдер Фейри, было… не из приятных. Если быть точнее, они пребывали в настоящем шоке даже по дороге домой: никто не мог понять, как за ту полчетверть часа, что их король пробыл в компании Шедоу Милка, его могло так искалечить. Впрочем, Шедоу Милк ведь не зря перенял себе это имя и стал зваться Чудовищем: наверное, даже такие прославленные воины, как его величество, были не всемогущи.       Они ощутили, что барьер рассеялся, примерно в тот момент, когда Элдер Фейри в первый и единственный раз замахнулся мечом на своего противника. Тогда же они стройным, четко спланированным маршем двинулись по направлению к Шпилю, но увидели следующее: здание начало трястись и резко проседать в высоте. Башня грозилась обрушиться в любой момент.       О построении все забыли: пехотинцы ринулись на помощь королю, но обнаружили, что узкая винтовая лестница, ведущая наверх, уже была завалена камнями. Шпиль обваливался, но внутрь самого себя — мудреная инженерная конструкция самого Мастера Познания, будь он неладен. Единственный вход был через верхнее окошко: вот тогда-то они и нашли его.       Элдер Фейри лежал у окна, его волосы, вымоченные в грязи, крови и какой-то саже, разметались по полу словно крылья, а рядом… рядом лежали настоящие крылья, которые у него были когда-то за спиной. Лицо короля не выражало никаких эмоций: его глаза неподвижно уставились в сторону, противоположную им, и когда солдаты проследили за направлением, то увидели только обвалившийся потолок, из-под которого торчала бело-синяя ткань.       В руке король сжимал маленький лунный камень.       Они решили поначалу, что он был мертв. Немудрено, в общем-то: мало кто смог бы выжить после отрубания конечностей и такой кровопотери. Ожогов на его теле не нашли, сам позвоночник оказался цел, и впоследствии Элдер Фейри очень этому удивился. Шедоу Милка вытаскивать из-под завала не стали.       Стражи были рады, словно малые дети, когда заметили его слабое дыхание на поверхности своих серебряных лат. Дорога до дома заняла больше времени, чем марш-бросок к Башне. Элдер Фейри ни с кем не разговаривал; он вообще как будто так и не пришел в себя после случившегося.       Но даже без слов всем было очевидно, о чем он задумывался с того момента, как очнулся: это был еще не конец. С телом или без, ни Шедоу Милк, ни вся оставшаяся четверка не остановится и воплотит в жизнь то, что задумано — а с учетом ужасов, которые они стали творить один за другим, ничем хорошим для мира это не обернется.       Элдер Фейри знал все это, но у него больше не было сил бороться с ними. Когда они с армией шли на Башню, он был полон решимости во что бы то ни стало защитить по крайней мере свое королевство — и даже, по возможности, Шедоу Милка. Теперь он был неспособен защитить даже самого себя: раны между лопаток никак не хотели заживать, а руки так дрожали, что не в состоянии были удержать меч. Наверное, это было от недосыпа — после того, что ему довелось пережить, он больше не мог сомкнуть глаз. Перед ним возникали искаженные, изуродованные картинки, и Элдер Фейри прекрасно знал, кто пытался довести его до сумасшествия с тех самых пор и будет пытаться долгие годы спустя. Фрагменты воспоминаний тасовались, словно карточная колода, мысли путались, менялись лица, места действия, череда событий — но никогда не менялся ужас, который Шедоу Милк поселил в его сердце. И эта его проклятая улыбка. Везде, куда бы он ни пошел, ему мерещились одержимые, полные ненависти глаза и улыбка, от которой Элдер Фейри до сих пор бросало в дрожь.       Иногда — и ему, разумеется, было стыдно за такие мысли как правителю, ответственному за свой народ — даже казалось, что лучше бы его жизнь там и оборвалась, на Темной Стороне Луны. Лучше бы он испустил свой последний вздох, как и хотел когда-то много лет назад: на руках у человека, который называл его любимым, и больше ему никогда не пришлось бы заботиться ни о чем. В конечном итоге, он уже был стар. Весна его жизни прошла давным-давно, и даже те злополучные желтые облачения, которые Шедоу Милк так ненавидел, успели выцвести и потерять свои краски от времени.       Ему незачем было мириться с этой болью и дальше: король лесных фей незаменим только пока жив. Он не питал никаких иллюзий ни на счет себя, ни на счет крылатого народа: прошло достаточно лет, чтобы они уже могли подыскать ему замену или вовсе жить без нее, как раньше.       Именно тогда — именно в тот момент, когда он, прислонившись к одному из валунов на отвесной скале, наблюдал за штормом — к нему явились ведьмы, и попросили его об еще одной услуге.       Элдер Фейри отчетливо помнил этот конкретный момент, ведь он стал поворотным в его судьбе. Откажись он тогда — и он бы спокойно позволил разбушевавшимся волнам и дальше метать ему в лицо свои холодные брызги, пока, окончательно не разгневавшись, они не решили бы утащить его с собой на дно. Но ведьмы, ярким сиянием опутав сточившийся под натиском шторма камень, удержали его от падения и спросили, готов ли Элдер Фейри стать новым героем заместо Пятерых падших.       Элдер Фейри смотрел на них в ответ. Его глазам было больно встречаться со светом, тем более посреди лютой грозы, но он даже не прищуривался. Стать «новым героем»? А нужны ли этому миру такие герои, которых в любой момент может свести с ума чей-то божественный лик?       Ведьмы не стали вдаваться в подробности, но объяснили, что причиной их падения стали не они — и Элдер Фейри поверил им. Он бы поверил в любом случае, даже если бы те обвинили его самого. Тогда ему было уже все равно, во что верить: больше не имело значения, соврали ли ему или сказали правду.       «Это действительно не конец. Ничего не кончено, Элдер Фейри», — к тому моменту, как они впервые позвали его по имени, он больше не мог понять, плачет ли он сам или просто ливень промочил его до костей, — «Твоя миссия будет в том, чтобы стеречь печать, за которой они будут дожидаться последних дней.»       — Если я соглашусь, мои раны затянутся?       Исцеляющая сила Хранителя, которую ведьмы ему даровали, к тому моменту уже заживляла две кровоточащих полосы на его спине, но все прекрасно понимали, что он спрашивал не об этом.       «Если только ты сам не будешь их бередить.»       Элдер Фейри дал свое согласие, уже понимая, что не сможет от этого воздержаться, а ведьмы приступили к своей части сделки, уже зная, что любые обещания давать бесполезно. Излечение Хранителя Печати отныне было делом, подвластным только ему самому.       И уничтожение, как ни иронично — тоже.       Что до места, которое ведьмы избрали как темницу для Чудовищ — Элдер Фейри оценил его по достоинству. Маленькое тогда еще деревце на той самой поляне, где они проводили время вдвоем во времена их юности… Он посадил его в тот день, когда Шедоу Милк сказал, что больше не любит его: может, как последнюю попытку отвлечь свое внимание от того, что самая значимая глава в его жизни закончилась. Пока росло дерево, он мог не думать об этом и концентрироваться на чем-то другом.       Фантастическое стечение обстоятельств, если так посудить — впрочем, у него не было никаких сомнений в том, что их выбор был не случайным.       Иначе никак не объяснишь то, что деревце, посаженное им для самоуспокоения, стало по размерам превосходить любое в фейском лесу и было видно из любой точки на континенте. По слухам, именно стараниями Чудовищ их родная земля стала отдельной частью света, отрезанной океаном от той, куда ушла большая часть людей. Уже одно это полностью оправдывало его новое название, которое дали в честь его главных узников.       Элдер Фейри никак не интересовался судьбами оставшихся четырех — ему было достаточно, что к смерти Шедоу Милка приложил руку он сам. И никакой из даров высших сил, будь то новообретенное бессмертие, силы, о которых Пятеро, должно быть, могли только мечтать, и все остальное, не могло унять иррационального чувства вины за это.       Иногда, когда никого не было рядом, он даже мог подолгу сидеть на одной из веток и, глотая невысказанные вовремя претензии и обиды, долго повторять про себя один и тот же вопрос. Почему он вообще на все это согласился, если изначально понимал, что менее тяжело не станет?       Ответом ему был шелест посеребренной листвы на Древе, которая временами — обычно, в канун Танца белой луны — повторяла незнакомым радостным голосом слова «тогда я хочу никогда не разлучаться с тобой!»       И Элдер Фейри так и не придумал, что на это сказать. Ни тогда, ни целую вечность спустя.

***

      Сколько лет прошло до появления Лили? Он к тому моменту давно перестал считать. С тех пор, как Элдер Фейри решил опустить на королевство завесу, время из абстракции превратилось в какую-то физическую, абсолютно осязаемую массу, которая втянула его в себя, словно болото, и поглотила с головой. Элдер Фейри стал един с ним, как в каком-то коматозном сне, потому что только так ему удавалось сберечь остатки своего рассудка.       Все потому, что вначале, когда победа над Пятерыми только-только отгремела торжественной новостью по всем уголкам мира, он сам продолжал денно и нощно бороться с ними… в своей голове. Но тогда он этого не осознавал: ему, благословенному светом ведьм, казалось, что никакой защиты по-прежнему не было, над ними всеми до сих пор висела опасность и надо бежать. Бежать не важно куда, главное — с оружием в руках. Раньше Элдер Фейри всегда предпочитал полет ходьбе; с тех пор же, когда Шедоу Милк решил уплатить его крыльями цену за свое сумасшествие, он не использовал их и всегда перемещался пешим. Вот поэтому, даже когда они заново отрасли, Элдер Фейри забывал об их присутствии и всегда вскакивал на ноги, когда ему снился кошмар — а кошмары ему снились почти каждый день. Нежный, успокаивающий голос, видения прошлого, теплые касания… и слова, состоящие из пламенной ненависти и прямых угроз. Просыпаясь, он еще с добрых десять минут видел вокруг себя глаза, которыми Шедоу Милк сквозь сны окружал его: должно быть, у него еще были силы затягивать его душу на свою Темную Сторону Луны. И сразу после этого, как по сценарию — неясный шум и ненавязчивый зов со стороны леса.       О состоянии Хранителя беспокоились все, даже его Серебряные Стражи, которым он приказал усилить охрану границы. Чего-чего, а того, что его величество будет оголтело носиться по лесу с мечом наперевес, преследуя одному ему слышимый голос, они не ждали. Однако время от времени Шедоу Милк забавлялся и с ними: и тогда уже все, кто горько посмеивался над почтенным возрастом Элдер Фейри, сами присоединялись к его прочесыванию леса и окрестных территорий.       Так продолжалось, пока у Элдер Фейри не нашлось силы духа поставить точку и отделить его собственные переживания от дел королевства. Одно дело — позволять Шедоу Милку терзать бесконечными упреками самого себя, но совсем другое — давать ему влиять на жизненно важные решения для его народа. В конце концов, он уже предлагал ему такую возможность, и даже не раз… не его вина, что тот отбросил венки из цветов в пользу кандалов из корней Древа. Пришлось приложить очень немалые усилия, чтобы отучиться немедленно паниковать, стоило только заметить боковым зрением разноцветную пару глаз, замаскированную под фиалки. И не бежать прочесывать лес, стоило услышать оттуда манящий шепот: Рыцарей много, и все они и так неусыпно вели дозор. Ничего не могло прошмыгнуть под их носом — ничего такого, что могло бы быть размером с Древо, разумеется.       С тем, как Элдер Фейри понемногу научился доверять силам других, ему пришлось начать доверять и самому себе. Вот он уже не боялся того, что одно неаккуратное движение даст Шедоу Милку возможность вырваться на свободу — и вместе с этим суеверный страх своей беспомощности постепенно стал растворяться в прошлом. Следом за этим последовала рефлексия о случившемся ужасе в Башне: раньше он был настолько этим шокирован, что почти искал ему оправдания. А теперь… теперь Элдер Фейри даже мог спокойно жить с мыслью, что любого наказания ведьм Пятеро абсолютно заслуживали, если даже не больше.       Меняло ли это что-то в отношении его сердца? Нет. Но зато это позволяло ему смотреть себе в глаза в зеркале и больше не встречаться там с желанием помочь Шедоу Милку завершить начатое.       И то ли поэтому Шедоу Милк начал терять свои силы, то ли потому, что прошло достаточно много времени, но его невидимая хватка на горле своего тюремщика постепенно стала ослабевать. Элдер Фейри, тогда еще только в начале пути Хранителя, наивно надеялся, что очищающая кара ведьм неизбежно остудила их пыл, заставила успокоиться и в конечном счете немного прийти в себя. Иногда — и это все еще держалось в строжайшем секрете от любой живой души — он даже мог себе позволить ощущать рядом с Древом что-то кроме глухой ярости и напрасно пролитых слез.       Но это до того, как в Серебряном королевстве появилась гостья в зеленом. А вместе с ней наступление настоящей весны впервые со дня заключения Чудовищ совпало с календарным.       — Скажи мне, милое дитя, откуда ты?       — Я из далеких земель, объединенных названием Криспия.       — Криспия… не в те ли земли ушли люди и драконы, божества и их боги, когда не стало сухопутной дороги сюда?       — Я… думаю, так. Откровенно говоря, теперь мало кто помнит о существовании вашего континента: он даже указан не на всех картах. В моей волшебной академии нашлась только одна, очень старая — она так боялась света, что мне пришлось рассматривать ее в полной темноте.       — Вот как? — Элдер Фейри попытался это скрыть, но на слове «волшебная академия» его пальцы дрогнули, — и что же привело тебя сюда?       — Моя миссия, — ее глаза загорелись, словно у феи, хотя она была всего лишь человеком, — путь познания, который поможет мне отыскать великую правду.       — Великую правду?       Кивок:       — Да! Я хочу узнать, как были созданы мы, люди, и все, кто нас окружают.       На секунду в его тронной зале повисла тишина — благо, Лили ничего не заподозрила.       — Кхм… это очень похвальное стремление. Но чтобы подойти к великой правде, нужно начать с малой. Расскажи, чему учат в твоей академии?       Уайт Лили — первый посетитель извне со времен завесы — своим приходом словно «вырвала» Элдер Фейри из многовекового оцепенения и попутно заставила осознать, что оно и впрямь было многовековым. Бытие феей имело свои условности: раньше ему было намного проще принимать, что обычные люди, не крылатые, живут намного меньше их, но с тех пор утекло столько воды, что он уже отвык видеть вокруг себя кого-то младше трех сотен лет. Ни одного ровесника, конечно — но все еще не хрупкий смертный человек, чья жизнь длилась считай всего ничего. Своим удивлением и восторгом она напоминала ему, какие раньше у них были громкие празднества — когда на них собирались все, кому не лень.       — Почему же ты не веселишься со всеми, дитя?       — Я не танцую, ваше величество.       — Правда? Но зачем ты тогда пообещала Сильвербеллу и Меркуриалу разок станцевать кадриль?       Она зарделась, на что Элдер Фейри снисходительно улыбнулся.       — Впрочем, нет ничего дурного в том, чтобы передумать…       — Нет, я… не почтите за неуважение, милорд.       — Говори.       Лили проглотила то, что хотела быстро выпалить, и из-за необходимости тщательнее подбирать слова она стала теряться в объяснениях:       — Ну, в общем… в нашей академии, да и во внешнем мире… не говоря уже о том, как здесь шутят местные… я не хочу ничего предполагать, я всего лишь думаю, что…       — Просто скажи, как есть.       Она отвела взгляд.       — Я боюсь, что если присоединюсь к хороводу, меня затянет во временную петлю.       Брови Элдер Фейри разом взметнулись вверх.       — Затянет… куда?       — Говорят, что если не-фея присоеднится к танцу фей, то время перестанет для нее существовать, и до момента, когда она очнется, могут пройти уже многие многие годы…       Сказать, что он был в шоке — ничего не сказать; он давно так искренне не удивлялся… ничему. Откуда она вообще это взяла?       — …интересно. А что-нибудь еще говорят о наших традициях?       — О да, много всего — но я всегда знала, что это неправда. Ходят слухи, что фея может похитить младенца и воспитать его, как своего, а собственных подкинуть людям, потому что тем проще будет совладать с их нравом. Я считаю, что тут имела место какая-нибудь фатальная ошибка в переводе! Это звучит просто возмутительно…       Вопреки ее ожиданиям, на это Элдер Фейри только от души рассмеялся. Похищают младенцев, и тем более отдают своих! Своих, которые рождаются с такой редкостью и чье появление — повод праздновать целый год!       — Еще в писаниях говорилось, что у вас аллергия на хладное железо…       — О, да? На такое, к примеру? — он вытащил из ножен свою недавно выкованную декоративную шпагу из стали, и Лили на это смущенно улыбнулась ему в ответ.       На самом деле, смешного здесь было мало. Элдер Фейри не нравилось, что он узнал о репутации своего народа для внешнего мира вот так, случайно — но таковы были издержки многолетней изоляции. Очевидно, откуда эти слухи возникали: Шедоу Милк, утратив возможность мучить его, не терял времени зря и стал заниматься своим любимым делом уже из заточения. Если раньше смыслом его жизни было просвещение, то теперь был обман: наверняка он считал, что вершина комедии — это издалека внушать далеким людям всякие небылицы о позабытых соседях, от которых давно ни слуху, ни духу.       И Уайт Лили своим желанием изучить о них (и не только о них) все и вся как раз очень походила на…       Но нет уж, на этом этапе он просто не мог заставить себя провести такую параллель. Сравнивать их с Шедоу Милком было просто нельзя — как минимум потому, что Лили не имела его амбиций. Тем не менее, у нее была такая же жажда знаний и такая же несокрушимая воля, что пугало… не меньше.       Элдер Фейри рядом с ней осознал, насколько по-настоящему состарился мир и он сам заодно. Больше никто не удивлялся переделам контуров суши, потому что они просто перестали происходить. Никто не замирал в восхищении перед каждым новооткрытым островком, потому что они все уже давно были открыты. Феи в своем замкнутом мире остались такими же, какими были на заре своей культуры — и даже не заметили, что не сильно-то с тех пор и продвинулись. У них все еще были звездочеты, и философская школа, и ремесленники… но они на порядок отступали от астрономов, академиков и инженеров внешнего мира. Наверное, тут нечему было стыдиться: ни у одного прочего народа не было такой же опасной миссии, как у них. Неудивительно, что они решили не растрачивать силы на поддержание внешних связей.       И все же сейчас, когда Элдер Фейри слышал манеру речи Лили, этой — не такой уж и юной, к слову! — дочери нового времени, он почти об этом жалел. Почти… До дня Великого Бедствия.       Сколько лет он не расправлял свои крылья? С какого момента решил держать их безвольно сложенными? По-видимому, с того, когда они заново отрасли. Элдер Фейри всерьез полагал, что больше ничего не заставит его вспомнить, как ими пользоваться, но стоило ему услышать тревожный сигнальный горн, как они сами отнесли его к Серебряному Древу, глазом моргнуть не успел.       Уайт Лили была не просто напоминанием о том, как сильно изменился мир вокруг — она была еще и глотком свежего воздуха для его затуманенного скорбью сознания. Когда Элдер Фейри наконец-то снова смог разговориться с кем-то, он вдруг вспомнил, что одиночество имеет свойство приукрашать прошлое и идеализировать дорогие сердцу воспоминания. Шедоу Милк никогда не был из тех, кто способен молча принять поражение — поэтому глупо было ждать, что все эти годы он смиренно ждал скорбны очи долу, сожалея о своих преступлениях. И его многолетняя тишина была совсем не знаком долгожданного подчинения. Жаль, он осознал это уже когда на Древе виднелась гигантская трещина.       Из нее наружу выглядывали десятки тысяч яростно сверкающих глаз, но Элдер Фейри знал, что они все смотрели только на него. Целью были не его Серебряные Рыцари, не королевство и, возможно, даже не Древо, а он сам: темные бесплотные руки тянулись из трещины к нему, желали свернуть ему шею, удушить в хватке и затащить внутрь.       «Элдер Фейри… мой Элдер Фейри…» — снова этот голос, который он так давно не слышал, и даже не был уверен, что хотел бы. Слишком уж много яда Шедоу Милк стал вкладывать во что-то такое простое, как его имя.       «Иди-ка сюда, подойди поближе, отбрось всех этих мошек и иди ко мне».       — Умолкни, Зверь!       Они с Уайт Лили произнесли это одновременно и бесстрашный Хранитель Печати на мгновение замер от ужаса: теперь она обратила на себя внимание.       «Элдер Фейри…ты так скоро забыл обо мне? Так легко смог заменить меня? Элдер Фейри…» — его призрачный голос доносился будто из пещеры и звуковой резонанс неприятно бил по слуху, когда он повышал его, — «Кто это рядом с тобой?!»       Элдер Фейри не сразу понял, что он имел ввиду — только после, уже когда Лили закрыла проход винной лозой, до него дошел смысл сказанного. Тысячелетия заключения, видать, окончательно снесли Шедоу Милку остаток мозгов, если он решил начать ревновать его сейчас. И после чего? После того, как только что унес сотни жизней его несчастных стражей? Или после того, как столько раз сказал, что не нуждается в нем и считает его ничтожеством?       Ему стало даже обидно, что все это время он и помыслить не мог о том, чтобы засматриваться на кого-либо. По крайней мере, это впервые бы сделало гнев Шедоу Милка в его сторону оправданным.       Но так же, как и всё, чем Элдер Фейри пытался заполнить зияющую рану в душе, Лили тоже не могла оставаться рядом с ним надолго. Совсем как Серебряное Древо, которое он посадил, чтобы отвлечься, и которое стало потом темницей для того, от чего он пытался отвлечься — Лили неизбежно ступила на ту же дорогу, что и Шедоу Милк.       Он обнаружил ее случайно в лесу, идущую по тропинке на выход из города.       — Ты знаешь, чем грозит тебе вылазка на банкет?       — Судьба одного человека не имеет значения, когда на кону — фундаментальные вопросы, ваше величество.       — Но ты не ответила на мой.       — …Если моя жизнь — цена за познание, то это будет достойная жертва.       — Осознаешь ли ты масштаб такого события, как банкет ведьм? Не на все секреты нужно проливать свет.       — Ну, разумеется, осознаю! Я проделала такой путь — именно он привел меня сюда! Я всю жизнь мечтала об этом!..       — А если я скажу тебе, что однажды я потерял из-за этого кое-кого дорогого — ты прислушаешься к моему… совету?       Он еле сдержал себя, чтобы не сказать «к моей просьбе», но даже это не помогло бы. Никакие уговоры, никакие доводы — даже компромисс в виде раздела силы Хранителя не убедил бы ее. Лили, смотря на него все теми же сияющими глазами, что и при первой встрече, твердила про любовь к миру и желание помочь людям. А Элдер Фейри слушал ее, но слышал голос Шедоу Милка, которым тот говорил с ним перед тем, как навсегда исчезнуть из его объятий. Порывистый. Бездумный.       С такими глазами загадываются самые сокровенные желания, об исполнении которых жалеешь всю оставшуюся жизнь.       — Тогда по крайней мере возьми это, — он вложил ей в руку маленький синий камешек, который однажды спас ему жизнь (пускай он и не сильно оценил это тогда), — если захочешь вернуться, используй его в любой момент.       Лили приняла его с благодарностью, а Элдер Фейри, конечно, абсолютно искренне желал уберечь ее от беды. Но из всех телепортационных артефактов он отдал ей именно лунный камень, потому что хотел в какой-то степени выплеснуть на нем свой гнев, скопившийся с Великого Бедствия. Как Шедоу Милк вообще посмел? Выходит, он до сих пор посягал не только на всемогущество и власть, но и на него самого? Ну вот, пускай теперь видит, как Элдер Фейри обходился с его подарками — пускай видит и выкусит.       Это в итоге стало большой ошибкой — то, что в моменте он от досады забыл, куда конкретно лунный камень переносит обладателя до того, как доставить на место назначения. Но что теперь об этом думать? Уайт Лили, как призналась позже, в любом случае вернулась бы с этого банкета мертвой, повстречай она Шедоу Милка или нет. И Элдер Фейри с самого начала догадывался, что этим все и закончится, но все равно втайне надеялся, что, может, хотя бы на этот раз беда обойдет стороной, надеялся, что Лили вернется целой и невредимой, надеялся… надеялся…       Бесполезная это привычка, постоянно надеяться и танцевать на одних и тех же граблях. Недурно было бы от нее уже отучиться.

***

      Когда это случилось во второй раз, на дворе был вечер: звезды ненавязчиво поглядывали с высоты и луна светила тусклее, чем заходящее солнце. Элдер Фейри всем естеством чувствовал, что произойдет нечто очень важное, завершится какой-то этап в его невероятной, удивительной, мучительно долгой жизни. Или в чьей-то еще: недаром же противостоять сбежавшим узникам вызвалось целых два новых обладателя Соулджемов.       Он не жалел ни о чем. Ни о том, что воскресил Лили, ни о том, что решил передать в конечном счете бразды правления ей. Озорные огоньки в ее глазах, которые он когда-то принял за обычный энтузиазм, оказались чем-то куда более могущественным и бескомпромиссным — как и подобает настоящему Хранителю. Зря он тогда не особо прислушивался к ее словам в лесу на дороге… Это, возможно, не умалило бы его горя всего днем спустя, но, по крайней мере, дало бы утвердиться во мнении намного раньше.       В момент, когда Пятеро снова оказались на свободе, Элдер Фейри не встречал их вместе со всеми и даже не слышал голоса Шедоу Милка — ему это было не нужно, чтобы узнать. Камень у изголовья кровати замерцал синим светом, а воздух наполнила знакомая аура: слишком тяжелая для дома веселого народа, но слишком навязчивая, чтобы от нее отделаться. Элдер Фейри вот и не смог — попытался, конечно, но она настолько вбилась в его подсознание, на клеточном уровне оттеснила собой очертания внутри его тела, что единственно верным решением было просто встать на ноги и встретиться с ним лицом к лицу. И завершить начатое. И поравнять счеты.       Когда он прибыл, Шедоу Милк вовсю разражался язвительными речами, все такими же приторно сладкими, как и в день своего поражения. Об этом намекала его бестелесная форма — к сожалению, ничуть не менее слабая, чем у самого Элдер Фейри в данный момент, но все-таки нематериальная. Грех было бы не уколоть его этим в ответ.       Но Элдер Фейри почему-то не стал. Может, потому что у него не осталось на это никаких сил… ни в буквальном, ни в переносном смысле. Шедоу Милк же тем временем и не думал униматься — ну, еще бы. Каждая иллюзия, каждая намеренно искаженная фея, каждая реплика и даже паузы между ними были тщательно продуманы и отточены до механизма, как у его марионеток, под которых он успел мимикрировать. Даже стороннему наблюдателю было очевидно, что всю «программу» действа Шедоу Милк запланировал еще давно. Сколько лет он говорил сам с собой, воображая сцену внутри своей головы? Сколько раздумывал над тем, чтобы бумажный дождь вокруг состоял из листов той его самой первой, из рук вон неудавшейся поэмки, сплошь исписанной скабрезностями — с тех времен, когда он не знал нотной грамоты фей? Сколько раз менял местами реплики, добавлял и убирал персонажей, потому что всегда следил за ними изо всех темных углов…       И, разумеется, как любой уважающий себя импресарио, он не позволял своим личным чувствам встревать в представление настолько, чтобы целостность его сценария оказалась под угрозой. Ни разу за все это время, с тех пор, как ему помешали вырваться впервые, он не назвал Элдер Фейри по имени: только клички да прозвища, главное из которых — «король-дурак». В этом был какой-то отголосок прежних времен, когда он мог круглые сутки называть его в шутку «вонючкой» или еще как-то несерьезно, чтобы не произносить лишний раз его имя всуе. Но тогда у этого был совсем другой смысл…       Как же давно все это было.       И теперь, глядя на то, как Шедоу Милк, беснуясь, крушит его королевство направо и налево, устраивает им свои постановки, мешая правду с ложью, а ложь — со своим деформированным восприятием, мучает его несчастный народ снова и снова, Элдер Фейри понимал две вещи. Первая: даже ведьмы иногда ошибаются. Выбрать заточение для настолько психически нестабильного существа при такой невообразимой силе было фатальным промахом. Что время должно было здесь исправить? Зачем было оставлять его наедине с такими же, как он: покалеченными чем-то старым, забытым, а впоследствии — и друг другом?       И вторая: ему не стоило соглашаться на роль Хранителя Печати. Просто хотя бы потому, что он был изначально слишком сильно повязан со всей этой ситуацией, как физически, так и эмоционально. Его задачей было не допустить, чтобы Древо окончательно раскололось: и хотя Элдер Фейри успешно удалось оградить его от вторженцев внешних, ему не хватило сил или ума справиться с теми, кто сидел внутри. Он чувствовал, что полностью провалился.       Он чувствовал, что хотел наконец-таки сдаться — несмотря на то, как же сильно от него зависели и его люди, и люди всего остального мира. Действительно, король-дурак, но чего не отнять, того не отнять: Шедоу Милк действительно знал его куда лучше, чем ему хотелось бы верить.       Элдер Фейри понимал, что остальные Чудовища бросились наутек к своим местам силы сразу же, как открылся проход. Какие бы видения Шедоу Милк ни приготовил следом, их самих больше там не было — правда, он забыл об этом сказать до того, как умер. За столько лет Элдер Фейри тоже успел перебрать в голове бесконечную вариативность сценариев своей смерти. Случайный каменный обвал на скалистом утесе, неаккуратно выпущенная стрела кого-то из Серебряных Стражей, банальная старость — или вот, истощение жизненной силы. С тем, как ее половина отошла на возвращение Лили, годы, остановленные миллион лет назад, начали стремительно забирать свое. Даже если бы Шедоу Милк не нанес контрольный удар, он очень вскоре сам бы простился с жизнью, не выдержав веса неумолимо нагоняющей энтропии.       — Уайт Лили… подойди, дитя…       В любом случае, его личные переживания не имели значения перед лицом судьбы всего мира. Кажется, Лили сама говорила ему что-то подобное…       А до нее говорил Милк.       — Я прошу тебя взять на себя эту ношу, потому что, — снова кровавый кашель: только теперь повреждения были совсем не иллюзорные, — ты единственная, кто может продолжить мое наследие. Ты единственная, кто может построить мир, о котором мы всегда так мечтали…       Было ли ему сейчас за это стыдно? Было бы, если бы подернутое предсмертной дымкой сознание не путало образы важных ему людей перед глазами. Мир, о котором Элдер Фейри говорил, он любил воображать именно с Шедоу Милком, когда они еще были вместе. Им особенно нравилось представлять его по ночам, наблюдая за жизнью беспечно танцующих фей издалека, откуда-то со стороны — и каждый раз, как сменялся год, они вспоминали об этом с мыслью, что были уже на сто шагов дальше, чем год назад.       Танец белой луны был их точкой отсчета и мерилом достигнутого прогресса. В этот же раз его наступление станет точкой отсчета жизни королевства без него.       Но Элдер Фейри никогда не стыдился своего прошлого, пускай и жалел о нем дольше, чем длились бы три его обычные жизни. Лунный камень, который он прихватил с собой, как доказательство… неясно чего, раз уж Шедоу Милк отказался даже обращаться к нему по имени, давно зашелся трещинами из-за времени и количества энергии, которую он через себя пропустил. Но он все еще был с ним, прямо там, в нагрудном кармане, в месте, где Лили держала свою ладонь, безуспешно пытаясь вдохнуть в него хоть немного силы. В месте, где ему чудилась совсем не ее рука.       Именно поэтому он решил не оставлять после себя тела. Шедоу Милк рассеялся на какое-то мгновение, но когда он снова появится, то как отреагирует на то, что Элдер Фейри все-таки в конце концов умер? Он засмеется, обрадуется? Он будет безутешно рыдать, пытаясь отыскать прощение в остекленевших глазах? Может, ему будет просто все равно? Тогда чьи это ладони так ласково держат его шею, гладят в области сердца, ища пульс?..       Лучше не мучить его понапрасну. Видит бог… да что там, он сам видел: жизнь уже наказала его, и теперь он даже не мог бы сказать, достаточно ли.       Элдер Фейри улыбается, делает слабый вдох и замирает — а когда открывает глаза, то видит перед собой только резко мятущуюся тень и далекие отзвуки чьего-то знакомого смеха.       Не о чем, в сущности, жалеть: он не бросил свое королевство на произвол судьбы, а доверил силу Хранителя тому, кто ее достоин и в полной мере способен с ней совладать. На его душе больше не было горечи… в конечном итоге, он прожил с Шедоу Милком целую жизнь. Вся оставшаяся вечность — всего лишь последствие ее неудачного финала, но об этом уже поздно тревожиться. По крайней мере, воспоминаний о встрече на колокольчиковом поле — и того, что последовало далее — время больше не способно у него отнять. Этого должно быть… этого достаточно.       Элдер Фейри улыбнулся бы, если бы мог, но вместо этого он делает шаг назад и шелестом листвы повторяет все, что успел и не успел сказать ему при жизни. Но чего не отнять, того не отнять… Если Шедоу Милк действительно брался что-то обещать — то он обещался всерьез и на совесть. Поэтому новый Хранитель еще долго не лишится смысла продолжать свой путь, и у старого найдется, что вспоминать, пока их теням не доведется встретиться вновь.       И лунный камень — единственное, что от него осталось — будет светить еще не одну ночь.