Тёмное влечение

В тебе свое я видел отраженье,

Ты мою душу в сети заковала.

Сумрачная надежда на спасенье,

Моё утраченное светлое начало.

И сотканное с власти приближение

Повергло в омут мучительной страсти.

И тёмное, безумное влечение

Узором бесконечности явилось

на запястье.

Я полюбил отчаянно, желая ненавидеть,

Не знавший счастья с душой омрачённой.

И упоительно теперь сквозь время видеть

Твой дивный лик, моей любовью освещённый.

*

      Как часто это бывает, всё случилось в абсолютно неподходящий момент. Я так долго мечтал вернуть утраченную силу, не подозревая, что разом с ней обрету предназначенную мне судьбой.       Одно касание, разделившее жизнь на «до» и «после». Острая, но мимолётная боль на правом запястье, и словно раскалённым железом поставленное клеймо принадлежности друг другу.       Чума инстинктивно дёрнулась, точно не от физического дискомфорта, а от искреннего удивления, но виду не подала.       А я и вовсе оторопел от столь неожиданной подставы, ещё не до конца осознавая, что произошло. На моём лице не дрогнул ни один мускул, но черепную коробку разрывали изнутри вопросы, вызывающие непонимание. Кто так жестоко решил мою участь? Кто осмелился привязать меня к Всаднице? Думалось, что это не просто провал всего, это чёртов крах жизни…       Тёмная нить моей силы заклубилась в воздухе, начав рассеиваться, но Чума чудом не потеряла самообладания, и закончила начатое, хоть меня это уже не особо волновало. Отсутствие части собственной силы начинало казаться сущим пустяком на фоне нарисовавшейся проблемы на запястье.       Едва живая Вики рухнула на пол от изнеможения. Собравшийся Совет таращился полупустыми от страха глазами, но кажется их поразила только показательная демонстрация могущества Всадницы. Они не предали никакого значения тому, что наши с ней взгляды встретились в немом минутном диалоге. Но не в святом благоговении, как часто бывает у соулмейтов, а с обоюдной ненавистью, и отчётливо читаемым в глубине зрачков желанием уничтожить.       И стоило нам остаться наедине, Чумой обуяла не просто ярость, её захлестнуло жизненно опасное бешенство, искрящееся молниями в красных глазах. Сорвав кожаную перчатку с правой руки, она ткнула мне в лицо светящейся меткой. Сияющий знак бесконечности так красиво очерченный на бледной коже тонкого запястья…       Сладкозвучный голос сорвался на крик:       − Это ты сделал?! Как ты посмел, чёрт тебя дери?!       Гнев, граничащий с исступлением, отражал на её лице какую-то новую эмоцию… восхищение, интерес?       Я знал, что играю с огнём, но позволил себе нагло ухмыльнуться:       − Хорошо, что ты такого высокого мнения о моих способностях, но я ещё не настолько выжил из ума, чтобы привязывать себя к тебе.       − Думаешь, это смешно? Что это такое? − Чума прошипела, как змея, прожигая всё моё нутро огненным взглядом.       Ответ на удивление вышел спокойным, но строгим, каждое слово – ледяная сталь:       − Я ничего не делал. И ты прекрасно знаешь, что означают эти метки.       − Метки… − миловидное лицо Всадницы исказила гримаса омерзения, точно одна мысль о связи с кем-то ей была противна. − В мои планы не входила подобная ахинея! Я сюда не в родственные души играть пришла!       − Думаешь, я от этого в восторге? Мне и одному неплохо жилось, − многовековое самоубеждение в комфорте одиночества иногда давало трещину, но я не позволял мимолётным слабостям овладевать сознанием.       Её глаза что-то выискивали в моих, точно она пыталась убедиться в моей непричастности к проявленному велению кого-то свыше:       − Значит, это не твоих рук дело? Не дурацкий фокус?       − Сказал же, нет.       Всадница выдохнула почти что с рыком, нервно запустила пальцы в волосы и начала мерить шагами комнату. Ей было так же как и мне − страшно и непонятно, и страх оборачивался в защитную реакцию − гнев.       − Как от этого избавиться?       Очевидно что никак… Но озвучить подобное влекло бы за собой самоубийство.       − Я не знаю, − и к моему тогдашнему сожалению, это не являлось ложью.       Чума остановилась в нескольких шагах от меня, и взгляд невольно задержался на её дрогнувших губах. Захотелось проклясть себя за безрассудтсво. Невероятной красоты, как и всё в ней, чувственные, манящие губы…       Какие на вкус её поцелуи? С горьким отчаянием, или сладкой надеждой?..       Эта мысль оказалась убийственной. Она напрочь убивала во мне ту часть, которая продолжала ненавидеть весь мир без надежды на просветление. Я научился усмирять свой свет и тьму одинаково, почти добившись идеального баланса, но в момент опасной близости с Всадницей почему-то глупый, наивный Бонт брал верх, не позволяя оторвать глаз от изящных черт её лица. И я порицал себя за это.       − Значит придётся узнать.       Чума с опаской взглянула на свою метку. Коснулась пальцами выпуклого шрама на коже, тряхнула рукой, будто надеялась, что он исчезнет сам собой.       Шагнув ещё ближе, она оставила между нами расстояние вытянутой руки.       Волнующий запах резанул обоняние с какой-то новой силой. Освежающе-кисловатый аромат с лёгкой сластинкой заполнил лёгкие, многогранный ягодный вкус осел на языке сочной смесью из вишни, черники и клюквы. Волчья ягода – так она пахла. Притягательная и опасная. Душистый, дурманящий запах, отравляющий ядом весь мир, внезапно подействовал как сильнейший афродизиак.       Разум затуманился вспыхнувшим против воли желанием, и её слова слышались словно из-под толщи воды:       – Мне не сдалось это предназначение. И если хоть одной душе, живой или мёртвой, станет известно об этом, я тебя убью.       − Не сможешь, − собственный голос прозвучал глухо, но спокойно, слишком спокойно для того, чтобы усомниться в правдивости моих слов.       − Это ещё почему?       − Во-первых, я выгодный союзник, тебе же будет лучше, если я останусь на твоей стороне. А во-вторых, тебя изведёт потеря истинного.       Я заметил, как Чума старалась дышать реже, видимо желая оградить себя от воздействия моей близости. Её руки сжимались в кулаки, острые ногти впивались в кожу. Она упорно противилась возникшему влечению, отказываясь от неизбежного сближения.       − Чтобы что-то потерять, для начала нужно обрести. Эта чёртова метка ничего не значит!       Мы оба знали, что она знаменовала очень многое, но принять такую данность было неимоверно сложно. Подпустить кого-то к себе настолько близко – непозволительная роскошь для одиночек, привыкших заковывать сердце в железный панцырь.       – Не представляешь, насколько я был бы рад, если бы ты оказалась права, – произнёся вполголоса, я направился к двери.       Мне нужно было уйти. Казалось только расстояние способно вытравить из мыслей то, что я обрывисто, но красочно успел представить, украдкой рассматривая тело Всадницы. Одежда скрывала многое, но для меня – ничего. Совершенное, с идеальными формами, словно выточенная статуя, как бы плавилось её тело под моими руками… Об этом нельзя было думать, но почему-то не выходило смотреть на неё и не представлять.       Я всё ещё не мог взять в толк, как Всадница могла оказаться моей «родственной душой». Моё сознание не допускало мысли, что у Чумы априори есть душа, потому что в наличии собственной я сомневался. Это казалось сюрреализмом, издёвкой, очередным наказанием какого-то безумного божества, играющего жизнями других.

*

      Каждый последующий день превращался в испытание. Метка жгла адской болью. Ещё не до конца установленная связь изводила, требуя завершения, и чем дальше мы оказывались друг от друга, тем хуже и мучительнее становилось обоим.       Всадница продолжала уничтожать мир с таким остервенением, словно в злости и ненависти топила свою личную беду. Отчаяние, которое она вызывала, было почти осязаемым. Чувство безысходности пропитало воздух насквозь, но едва ли приносило ей удовлетворение. Чужая боль не заглушала собственную.       Мне казалось, я схожу с ума. На протяжении не одного месяца её образ нерушимо стоял перед глазами и днём, и ночью, как непроницаемая пелена, застилающая обзор. Так бесцеремонно ворвавшись в мою жизнь, Чума заставила испытывать ворох противоречивых эмоций: негодование, переходящее в злость, страх, выливающийся в ярость, и ненависть, обращающуюся в лихорадочное желание на грани помешательства.       Это состояние сумасшествия и привело меня к ней посреди ночи. Крылья раскрылись словно против воли, повинуясь какому-то внутреннему зову. Не знаю, на что я рассчитывал, минуя своды академии и приземляясь на скате крыши около её окна.       Грациозная фигура Всадницы в ночном полумраке комнаты, освещаемой трепещущим пламенем свечей, выглядела прекрасным неземным творением. Она стояла перед зеркалом с отрешённым, невидящим взглядом, проводя расчёской по длинным пепельным прядям. Я замер, снова околдованный её красотой, и метка на руке тут же напомнила о себе новой дозой невыносимо жгучей боли. Чума встрепенулась, с болезненным стоном схватившись за своё запястье, красные глаза заблестели от подступающих слёз.       – Почему так больно?.. – кажется, мы произнесли это одновременно.       Выносить её близкое присутствие без возможности контакта было сродне изощренной пытке. Мне следовало уходить, но тело отказывалось двигаться.       Ожидаемо, она почувствовала мою энергию, распахнула окно и порывисто взлетела навстречу, наполнив ночную прохладу своим теплом.       – Какого чёрта ты здесь делаешь? – в обессиленном голосе не было привычно наигранной злости, только смятение, и неприсущая ей смущённость.       Она застыла предо мной непозволительно близко, но не решаясь взглянуть в глаза; впервые позволив себе показаться уязвимой, пряча влажный блеск глаз за дрожащими ресницами, падающими густой тенью на фарфоровую кожу лица. Такая маленькая без каблуков, такая хрупкая на моём фоне.       Ей было больно так же, как и мне, и почему-то захотелось эту боль унять.       Осторожный шаг навстречу в страхе спугнуть:       – Я могу забрать твою боль, – повинуясь внутреннему порыву, я невесомо коснулся её лица, убирая в сторону выбившуюся прядь.       – Как?.. Ты нашёл способ избавиться от нашей связи? – в тихом голосе не слышалось былого энтузиазма, и подумалось, что она больше не хочет обрывать сковывающие нас узы.       – Нет, это невозможно...       Чума хотела отступить назад, но босая ступня соскользнула вниз, не найдя опоры.       Мои руки подхватили её за талию раньше, чем она успела сорваться.       Прикосновение опалило током, пуская по венам электрические импульсы. Взгляд глаза в глаза с безмолвной молитвой: "Не отпускай". Я чувствовал, как дрожат её пальцы, инстинктивно цепляющиеся за меня, и поймал губами такой же дрожащий шёпот:       – Ненавижу тебя…       – Врёшь…       – Вру…       Поцелуй, похожий на столкновение двух миров. Безумный, глубокий, яростный. В душе что-то взорвалось, затопив тело волной всепоглощающей страсти. Все защитные механизмы непоправимо рушились, пока внутри поднималась беспощадная буря эмоций. И даже метка на запястье казалась слабым оправданием паранормальному влечению, которому мы больше не в силах были противиться.       Я чувствовал, как в тесно прижатой к моему телу груди Всадницы колотилось сердце, и как громыхало моё, не успевая перегонять разгорячённую кровь.       Жжение на запястье сходило на нет, а возбуждение распалялось в геометрической прогрессии, плавя всё внутри.       Нежная шелковистая рука скользнула по шее, едва задевая кожу острием ногтей, притянула ближе. Зарылась в волосы с несдержанным стоном в поцелуй, не желая отпускать, как будто бы я мог тогда остановиться…       Повторяя изгибы идеального тела, я подхватил Чуму на руки, задыхаясь от сладости ягодного аромата, которым не мог надышаться. Не в силах упрямиться, она покорно обвила мои бёдра ногами, тут же ощутив через ткань одежды твёрдость наливающейся плоти. Прошептала в губы:       – Обещай мне, что я не пожалею об этом.       – Обещаю.       Обжигая поцелуями тонкую шею, я прижал её к себе крепче и понёс в комнату.       Живительная прохлада, исходящая от шёлковых простыней, едва ли могла остудить пламя вожделения, в котором горели наши тела.       Тонкое кружево пеньюара затрещало под нетерпеливым натиском моих рук, оголяя совершенное тело, трепещущее и жаждущее каждого моего касания.       Всадница была прекрасна, как редкое произведение искусства, и ею хотелось любоваться, получая удовольствие от одной лишь мысли, что этот безупречный венец творения достался мне.       И я наконец мог целовать её так, как хотел, как имел на это право. Жадно и глубоко. Выпивая до последней капли, клеймя нежную кожу своими губами. Поцелуи, больше похожие на наказание, но ей именно это и было необходимо.       Все предубеждения и гнетущие мысли о нашей предопределённой связи рушились, когда из приоткрытых в наслаждении губ Чумы вырывались томные стоны, когда её налитая грудь с тёмными ареолами сосков вздымалась от учащённого дыхания, когда она намокала под моими пальцами и вздрагивала, доходя до крайней степени возбуждения.       Реальность этой близости превзошла все ожидания.       Я никогда не думал, что буду хотеть кого-то так неистово, и что это желание будет настолько взаимным и естественным.       С плавным, глубоким толчком в её влажное, тугое лоно, и с ускорением темпа до запредельной скорости в сознании билась только одна-единственная мысль, что быть в ней – моё предназначение.       Какой же она была… как всеобъемлющее пламя. Горячее, жгучее, живое, на которое летишь без оглядки, не боясь сгореть до тла, не в силах противиться, потому что оно твоё.       Чума металась подо мной, стонала в губы, отзывчиво и пылко отвечая на требовательные поцелуи, задыхалась от напора, но всё равно просила быть резче, жёстче, грубее, словно моими руками стремилась наказать себя за то, что осмелилась чувствовать.       И я не мог отказать ей в этом желании, испытывая услаждение особого рода от подобной власти над неукротимой Всадницей.       Мир замер – его будто больше не существовало. Не стало ни Небес, ни Ада, ни надвигающегося Апокалипсиса. Не было никого и ничего, кроме моей Чумы, и её тихого шёпота:       – Теперь ты только мой…       И я был с этим согласен, как и с тем, что кто-то свыше не ошибся, воплотив свой хитрый замысел, и связав нас невидимыми нитями судьбы, которые вовек не разорвутся. Беспрекословно, но блаженно выдохнул:       – А ты моя, только моя... – и накрыл желанные губы долгим, тягучим поцелуем.       Поцелуем, забирающим её вскрик от взрывной разрядки, и отдающим мой то ли стон, то ли рык. Одновременный оргазм казалось снёс к чертям пространство и время, и мы полетели в пропасть, зависнув в невесомости непередаваемого наслаждения.       Что бы там ни было дальше, и чем бы ни обернулся завтрашний день, я знал, что этой ночью ни под каким предлогом не разомкну объятия, не выпущу её из своих рук, и не позволю оттолкнуть себя, не разрешу ей снова закрыться и нацепить пугающий образ Всадницы Апокалипсиса. Потому что я чувствовал её так, как не был способен никто другой. Чувствовал её скрытый страх и потаённую боль, и готов был испепелить весь мир, лишь бы он её больше не ранил.