Одним весенним днем...

Тот день казался невероятным, чудесным сном. И Мэттью так не хотелось просыпаться… Небо было таким голубым, будто кто-то пролил на небосвод лазурную гуашь. А облака были похожи на сахарную вату. Или на зефир. Или на небрежные, случайные мазки все той же гуашью. Интересно, сколько на небесах художников? Один или несколько?.. Впрочем, сейчас совсем не до этого. Они с Англией молча лежали на зеленом покрывале молодой травы. Тишину нарушал лишь шепот травинок, что слегка покачивались из-за порывов сонного, нежного ветра, да птицы, хором певшие, как думал Канада, о любви и счастье. И он сам был как никогда счастлив и переполнен любовью: вечно занятый Артур уделил ему время и принял приглашение на пикник! Разве это не счастье?.. Может, он и помечтал бы о том, что бы пододвинуться чуть-чуть поближе к Англии, взять его за руку, робко поцеловать ее, но… Мэттью боялся перейти границу, боялся прервать этот чудесный миг, который больше — он прекрасно понимал это — не повторится. Поэтому не шевелился, пытаясь сквозь природный шум расслышать его дыхание. А между тем сердце билось так сильно что, казалось, сейчас выскочит из груди, сломав клетку ребер, просто из-за того, что сейчас они были вместе, наедине... И потому все, о чем Канада мог мечтать — лишь бы это мгновение продлилось как можно дольше. Лишь бы это мгновение никогда не кончалось. Ему хотелось бы начать разговор, чтобы услышать его голос, что был для него самой приятной мелодией на свете, но в голове, как назло, не было ни единой мысли, будто все они растаяли на солнце, будто их унес куда-то далеко-далеко ветер. И он надеялся, что Артур сам решит начать беседу… Но тот молчал. Будто говорить было совершенно не о чем. Будто слова были излишни. — Еще раз спасибо, что пришли… — неуверенно, вполголоса, чуть ли не шепотом пролепетал Мэттью. Ответа не последовало. Подождав минуту-другую, Канада, затаив дыхание, решился привстать и взглянуть на него. Англия, расслабленный знойным солнцем и колыбельной ветра, мирно спал, сложив руки на животе. «Обычно он всегда хмурится, торопится, ругается, а сейчас он выглядит таким умиротворенным… и даже… милым?» — Канада пожалел о том, что не взял с собой камеру. Он мог бы распечатать эту фотографию и любоваться ею перед сном. Но чего нет, того нет. «А может…» — Мэттью дрожащей рукой потянулся к лицу Артура. — «Нет, нельзя». Отдернул. И все же запретное так и манило к себе. Теперь он, как никогда, осознал, почему Ева вкусила запретный плод. От искушения слишком тяжело отказаться. Для этого нужна железная воля. И Канада вдруг понял, что ее у него не так много. Что ее не осталось совсем. Да и трудно было не потерять голову и стыд в такой ситуации. И он прикоснулся к нему. Невесомо, одними кончиками пальцев Мэттью погладил Англию по подбородку, очертив острые скулы, по щекам, лбу, чуть взлохматив густые брови, аккуратно коснулся ушей. Увлекшись, провел пальцем по губам… Как же сильно хотелось поцеловать их!.. Канада, покраснев, убрал руку, испугавшись своего желания. «Откуда у меня столь непристойные мысли? Да чтобы я… его…». Артур был для него всем: в нем одном заключались его счастье и мучение, его надежда и отчаяние, его радость и печаль. Он был для него святыней и, хоть Мэттью уже давно не британская колония, он был его властителем. Властителем его сердца. Которое Канада с радостью бы, без сомнений, с великим удовольствием вырвал бы из груди и подарил ему в знак бесконечной любви и преданности. И все же пальцы сами снова потянулись к нему, аккуратно ложась на то место, где бьется сердце. Мэттью замер, краснея еще сильнее. Как ему хотелось, чтобы это сердце билось лишь для него! Чтобы это сердце любило его! Любило… Не удержавшись, Канада осторожно взял чужую ладонь, оставляя на ней легкий поцелуй. Какую же ошибку он допустил! Заметив, что Англия не проснулся от этого жеста уважения и привязанности, Мэттью, опьяненный успехом, наклонился над чужим лицом. Посомневавшись секунду, он невинно прикоснулся губам чужих губ… По его ощущениям, сердце все же вылетело из груди. И дышать стало так тяжело, и голова так сильно закружилась, как будто ему перекрыли кислород, будто на него обрушила кара за содеянное в виде невидимого человека, который начал медленно душить его, растягивая мучения. Отстранившись, Канада, боясь каждого шороха, лег на свое место, прикрывая глаза, делая вид, что он спит. Услышав негромкий шум рядом с собой, он напрягся всем телом. Артур проснулся! «Боже, помоги мне! Боже, помоги! Боже!» — он и не заметил, как начал дрожать всем телом, будто его бил температурный озноб, будто его ударило током, будто... — Плохой из тебя актер. — Вдруг произнес Англия. — Вставай. И Мэттью, как дрессированный щенок, послушно поднялся, садясь рядом с ним, уставив взгляд на ползущего по земле жука, потому что смотреть в глаза было стыдно и страшно. Он готов был к любому наказанию: к выговору, пощечине, удару. Он принял бы их как подарок — ведь это он, а не кто-то другой. Да, он был готов к любому наказанию. Но не к тому, что Артур притянет его к себе и поцелует в ответ… Исчез шорох травы, исчезла песня ветра и птиц, исчезла земля, исчезла трава, исчезло голубое небо, исчезло слепящее глаза солнце, исчезло все. Осталось лишь ощущение чужих губ на своих и чужая ладонь, что легла поверх его ладони. Исчезли легкие, исчезло сердце, исчезло тело, остался лишь бесплотный дух, медленно растворяющийся от внезапной ласки. «Еще, еще, еще», — но Канада сдерживал этот порыв. — Дурак, — произнес Англия, отстранившись. — Ваш дурак навеки. — Сорвалось в ответ. Артур усмехнулся, улыбаясь. И Мэттью неловко отзеркалил его улыбку. А солнце продолжало светить. Ветер продолжал ерошить траву. Птицы продолжали петь о любви и счастье. Мир продолжал жить своей жизнью.