Écoute Chérie.

      Солоноватая вода калифорнийского побережья напоминает кровь. Но Жан быстро отбрасывает эту мысль. Кровь вязкая, с противным металлическим привкусом, оседающим скрежетом на зубах — вода не такая. Вода более пугающая, ядовито-хлористая и идеально подходящая для пыток. Вот о чем думает Жан.       Также Жан думает о том, какое же палящее в Калифорнии солнце, нежели в Западной Вирджинии. В Калифорнии вообще всё такое горяче-странное и не родное.       Вообще, Жан ещё думает и вспоминает о воронах. О Рико, о дыхании и зубах Грейсона, о скрипе чужой кровати, о Тее. А ещё о мальчике с по-уродливому красивым лицом, таким дурманящим. О мальчике, который умолял Жана научить его французскому (давай, это будет нашим секретом?). И Жан повёлся. Да так повёлся, что аж пожалел об этом!... когда его голову заботливо познакомили с холодным бетоном.       Жан ещё любит вспоминать всяких лжецов: Натаниэля там, Кевина. Такие воспоминания приносят жгучую боль и нехватку дыхания. Кожа от такого вновь горит спичкой, а в голове стучит хохот Рико, приправленный скрипом кровати и противным нависшим телом сверху.       Ещё большую боль Жану приносят воспоминания о Марселе, о Элоди и вообще всей жизни до воронов.

***

      Когда Жан ещё раз оказывается на побережье около океана, он думает совершенно о другом. Вороны более не кошмарят его в воспоминаниях и думах: им на смену проходят Лисы да Троянцы.       Жан вспоминает Нила (который вообще-то Натаниэль, но Жан об этом забывает), вспоминает его собачонку на короткой привязки (Эндрю Миньярда, если выражаться точнее). Вспоминает Рене Уокер, которая дала ему возможность вновь видеть солнце и радугу.       Ещё Жан думает о Кевине. Зачем-то. По привычке вообще-то. По очень странной привычке. По такой привычке, будто он дышит Кевином, а не кислородом. И Жану тошно от этого; его неосознанно тянет блевать.       Ещё в голову лезет Джереми Нокс — невозможный придурок, капитан, любитель картонных собачек и много-кто-ещё.       Лезет Джереми в голову Жана, как к себе домой, напористо, прорывая всю защиту. И Жана это бесит. Ещё пугает. Жан не привык доверять красивым мальчикам с улыбкой до ушей. Прошлый раз показал к чему вообще приводит доверие. Жану вообще доверие претило.       Потом Жан успокаивается и с нового угла мыслит о Джереми. Жану нравилась улыбка Нокса, его опалённые солнцем волосы. Возможно, его бедра. Самую малость. Такую малость, что её смело можно выбросить “за борт”. Выбросить и не мучаться. Вот как. Да.       Дальше же Жан обращает свои мысли к Кэтрин. К её мотоциклу, на котором она катала его по ЛА, к её испанской родне. И вообще ко всему, что было связано с Кэтрин.       Вообще, Жан много о чём ещё думал и вспоминал. И делал это до той поры, пока Джереми Нокс своей собственной персоной не вылез из водной глади, плескаясь на берегу мальком.       Жан любит представлять себя китом. Большим таким. И самое главное свободным. Чужая радуга в волосах подарила ему светлое небо над головой, и Жан благодарен этому. Ещё радуга смогла подарить ему океан.       Вообще, Жан боялся ненавидел воду. Она заставляла его гореть огнём, молить о пощаде, особенно, когда Рико с особой жестокостью заталкивал тряпку прямо в глотку. От таких воспоминаний по коже пробегались мурашки, а воздуха переставало хватать. Но Жану нравилось представлять Джереми необъятным океаном. Потому что киты и океаны — неразлучны.