Скажи мне

Чонхо кажется, что это всё шутка. Дурацкая, затянувшаяся, но всё ещё шутка. В самом деле: ну что такого? Не в первый раз они с Уёном демонстрируют друг к другу ненависть перед камерами, и Чонхо первое время как-то удивлялся, чем заслужил подобное — а потом привык. Привык к обжигающей обиде, когда Уён в очередной раз демонстрирует, что Чонхо — тот, кто окажется последним, кого Уён выберет в любом случае, для любого дела, себе в напарники. Чонхо будет первым, кого Уён решит раздражать. За чей счёт развлекаться. Ведь есть Сан. Чонхо привык, ничего. Чонхо отвечает тем же. Раздражает Уёна в ответ, редко первый — он для этого слишком спокоен и ленив, но ответить может. Иногда, когда сил нет совсем, он поступает совсем просто: перекидывает Уёна через плечо, оттаскивает в сторону и оставляет там. Возвращается обратно и надеется, что по спине его видно всю глубину его усталости. У Чонхо болит нога — Уён его дразнит и убегает. Голова — Уён громкий и, если его попросить быть потише, он только прибавляет громкость, поэтому Чонхо уже не просит. Только вдвигает глубже наушники и прислоняется лбом к окну, надеясь, что холод стекла остудит и снимет боль. Но Уён выдёргивает наушники и кричит, сдаёт его Сонхве — а Сонхва потом читает лекции про «прыщи на лбу от грязи появляются, макне-я, эти стекла вечность не мыли!». В следующий раз Чонхо принципиально протирает стекло антибактериальной влажной салфеткой, убеждаясь, что Сонхва видит. На Уёна это не действует никак и не останавливает — зато, будто что-то поняв, его останавливает Сонхва. Хёна, конечно же, тот слушается и затихает. Уён делает всё ему назло. Всё, включая бардак в комнате, громкую музыку в колонках, вечного Сана рядом — а Сан тоже громкий, — и вечную энергию, которая, кажется, не кончается никогда. Чонхо молится всем богам, желая, чтобы Уён переключился на кого угодно другого — что ему, Сана мало? Но нет, даже подготовка к камбэку никак не уменьшает количества его энергии: он неугомонный, бегает туда-сюда даже ближе к ночи, пытается разговаривать, общаться, рассказывать что-то — и в такие дни от него устаёт даже Ёсан. Говорят, что скоро получится их расселить по разным общежитиям. По двое или по трое. Чонхо надеется остаться с Ёсаном: они отличные соседи. А Уён… требует внимания настолько сильно, что Чонхо буквально считает часы до переезда — и это при том, что точную дату ему никто ещё не сказал. В последние дни Уён невыносим особенно: то ли у него дефицит внимания, причём не болезнь, а в буквальном смысле, и он всё пытается наверстать этот дефицит за счёт Чонхо, то ли просто шило в жопе неудачно воткнулось. Но Уён даже в душевую врывается, когда Чонхо пытается помыться — даже здесь от него покоя нет. Ни покоя, ни тишины. Ещё в последние дни Уён его очевидно провоцирует. Один-единственный раз Чонхо беспокоится о нём, замечая, что тот маловато ест, и вслух это комментирует — а Уён долго сидел на диете и несколько подорвал ею здоровье — как Уён начинает каждый раз при его виде откладывать в сторону еду. И нет бы просто обиделся, что Чонхо считает его толстым — Чонхо, кстати, нет, Уён в последние месяцы тощий как тростинка, наоборот, подкормить бы, о чём он тогда и сказал, — но каждый раз у него такое вредное выражение лица, что Чонхо самому обидно за недоеденные куски. Вчера, правда, он придумал, как с этим бороться: пока Уён задирал нос, Чонхо подхватил с его тарелки недоеденный кимбап и съел его сам. На возмущённый вопль он пожал плечами: мол, всё равно же не ешь. Плевать, что раньше Уён дожидался, пока Чонхо уйдёт, и ел нормально — Чонхо устал. Задолбало. Даже камбэк не обходится без проблем. Уён пытается его обнять на сцене, раздеть, трогает за задницу — и Чонхо в какой-то момент, устав, буквально вырывает его из рук уже почуявшего неладное Сана и через плечо утаскивает за кулисы. Бросает там Уёна на первый же диван и возвращается обратно, пока Сан пытается сделать вид, что так и задумано. Когда-нибудь Чонхо отнесёт его на улицу. Или, если они будут дома, то в комнату Сана. Амикус что-то там — вот пусть Сан с ним и ебётся. Что примечательно, исключительно в переносном смысле. Хотя да хоть бы и в буквальном. Пусть при этой мысли что-то внутри и ёкает: если Сан и Уён — те самые усаны и это тщательно скрывают, то Чонхо обидно за Сана. Слишком уж много внимания Уён уделяет другим. Да и сам Сан, в принципе, тоже… То, как Сан временами смотрит на Сонхву и ухаживает за ним, словно за нуной, иногда заставляет Чонхо несколько задумываться, правильно ли он понимает то, что видит. Даже после концертов Уён забирает воду, к которой тянется Чонхо, первым, забалтывает фанаток, когда они сталкиваются с ними на улице во время возвращения домой, отвлекает их от Чонхо всеми силами, болтает, не переставая, и будто нарочно время затягивает — а Чонхо еле стоит и у него болит нога. В такие моменты Уёна он почти ненавидит. Это ощущение «ну быстрее, хочу домой, ненавижу тебя» — как в детстве, когда сил уже нет, а мама уже час разговаривает со случайно встреченной подружкой, а ты уже почти умер от наматывания вокруг неё кругов, только не про маму, а про Уёна — настолько хорошо Чонхо запоминается, что сегодня, на радио, в графу «меньше всех химии» он, не сомневаясь ни мгновения, клеит имя Уёна. Сначала смешно — когда другие отклеивают имена, показывают друг на друга (или ни на кого), объясняют, почему, а потом, когда настаёт очередь Чонхо, почему-то смех стихает. Нет, сначала, когда он сдирает наклейку с таблички в разделе «наилучшая химия» и там оказывается имя Сана, все восторгаются, а вот потом… «Уён-хён», повторяет вслух Чонхо, и на мгновение становится тихо. Потом смеётся Минги, следом за ним — Хонджун и Сан, и почему Чонхо кажется, что их смех звучит наигранно? Уён надувает губы, очень напоказ обижается, и становится очевидно, почему, когда уже он показывает имя в графе «наилучшая химия». Конечно, Чонхо пытается оправдаться, что в последнее время Уён ведёт себя раздражающе, что достаёт по мелочам, и вроде бы всё хорошо, сам Уён тоже смеётся… Но всё равно почему-то стыдно. Хотя Чонхо на самом деле уверен, что даже это Уён сделал ради того, чтобы ему досадить, он с интересом ждёт, кого же Уён выберет в графу «меньше всего». Оказывается, что Сана. Избавь нас бог, как говорится, и от такой ненависти, и от такой любви. В оригинале цитаты, правда, говорилось несколько иначе, но Чонхо именно этими словами думает про Уёна. Если тот вот таким образом Чонхо любит, а Сана ненавидит, то… То кто-то здесь врёт, и это не Чонхо. Он почти ждёт, что Уён припомнит ему это и после записи, но почему-то нет. Почему-то всю обратную дорогу Уён спокоен, тих, сидит на сиденье через проход и смотрит тиктоки. На удивление — в наушниках. Чем Чонхо так порадовал богов, что ему перепал такой подарок? Скажите, он сделает так ещё! Учитывая, что ещё не полночь, Чонхо морально готовится к концерту перед сном, к обществу Сана, к обилию разговоров, которые опять будут мешать им с Ёсаном читать и спать — но тоже ошибается. Уён отделывается от настолько же недоумевающего Сана двумя словами и оставляет его за дверью. «Я слишком устал», говорит Уён и, выключив свет, заползает на свою койку на втором ярусе. Снизу Чонхо видит неяркие, моргающие отблески на потолке — тот продолжает смотреть тиктоки. Даже когда Чонхо случайно просыпается в четвёртом часу ночи, отблески всё ещё на месте. И никуда не деваются, пока он пытается заснуть обратно. Немного тревожно, но Чонхо с лёгкостью отбрасывает это чувство и закрывает глаза. *** Утром ситуация несколько проясняется. Не сразу, потому что с самого утра — а им всем ехать вместе, они толкаются в ванных и на кухне — все очень злые, невыспавшиеся, рассерженные друг на друга из-за каких-либо мелочей. Но, что примечательно, даже в этом случае Уён обычно умудряется достать Чонхо криками. Сейчас же — он тихий и молчаливый. Они уже подходят к машине, когда Уён вдруг тормозит идущего перед Чонхо Сана и тихо — Чонхо всё равно слышит — говорит: — Передай Чонхо, что он забыл кейс для наушников в комнате. — А сам что? — недовольно интересуется утренний мудак Сан. — Говорилка сломалась? — Что, передавалка сломалась, сложно, что ли? — огрызается Уён и отворачивается, лезет в машину. Пожав плечами, Сан оглядывается в поисках Чонхо и вздрагивает, когда обнаруживает его вплотную за спиной. — Ты слышал, да? — хмурится он. — В следующий раз сами разбирайтесь, меня не втягивайте. — Ты ему это скажи, — недовольно отзывается Чонхо Сану в спину — и идёт обратно в общежитие, потому что кейс он действительно всё-таки забыл. Это чуть ли не первый случай, когда Уён в открытую проявляет о нём заботу — но первый, когда эта забота сопровождается вот таким недвусмысленным бойкотом, и поэтому Чонхо поначалу думает, что это шутка. Дурацкая. Что Уёну скоро надоест, что на тренировках он заговорит с ним нормально и забудет про непонятно чем вызванную обиду. А это точно обида — Уён игнорирует его и дальше. Уён игнорирует его в машине. Во время тренировок. После тренировок, когда они вместе идут в спортзал: он разговаривает с Саном так, как будто они одни, обсуждает с ним каких-то незнакомых Чонхо людей и вообще не поворачивается в его сторону. Поначалу Сан на Чонхо косится и виновато морщит нос, но из них троих меньше всего терпения по жизни было именно у Сана — хотя казалось бы, спортсмен, тхэквондо занимался (кто им не занимался, спрашивается, в половине школ это чуть ли не обязательный урок, Чонхо поначалу тоже на него ходил, но потом, правда, переметнулся на футбол), должен иметь терпение для отработки, но нет. Сан не выдерживает спустя всего минут пять и одну попытку Уёна захлопнуть прямо перед носом у Чонхо дверь. Придержав одной рукой створку, другой — Уёна за плечо, Сан взглядом указывает Чонхо, мол, проходи уже, — и ловит его тоже. — Вы меня задолбали, — угрюмо говорит он. — Поговорите уже. Уён-а? — С кем? — немедленно отзывается тот и напоказ удивлённо вскидывает бровки домиком. — Здесь никого нет. Чонхо недоверчиво хмыкает. Новый способ его достать, что ли? — Я вообще-то прямо здесь, — невозмутимо отзывается он. Взгляд Уёна настолько быстро скользит по его лицу, что кажется — не было ничего. И проступившей сеточки усталых, тревожных морщинок, только подчёркивающих лишний раз, настолько тот не выспался — тоже как будто не было. И нет. — Уён-а, — угрожающим тоном вступает Сан. Бесполезно. — Мне не с кем здесь говорить, — яростно отказывается Уён. — А ты и так всё знаешь. С этими словами он дёргает руку, вырывает её из не слишком сильной хватки Сана и четким, целеустремлённым шагом отправляется в раздевалку. — Вот и что с ним делать… Опять же хён беспокоиться будет, — вздыхает себе под нос Сан и, переведя взгляд на Чонхо, вдруг морщится: — Ты тоже хорош, конечно, макне-я. Ты не пробовал мозги включать, прежде чем что-то делать? — А что я сделал? — недоумевает Чонхо, но ответа не получает. Разжав пальцы, Сан качает головой и уходит к ближайшей беговой дорожке, которой и уделяет с этой минуты всё своё внимание. Нет, правда, а что такого Чонхо сделал?.. Перебирая в голове последние дни, Чонхо почти по инерции занимается, но сосредоточиться на занятиях у него так и не получается. А после спортзала у него лайв с караоке, и там тоже не до того, не до посторонних мыслей… Только уже к ночи, после душа, замотавшись в одеяло, Чонхо натягивает наушники и, убавив до минимума яркость экрана, чтобы не слепить себе глаза в тёмной комнате, методично начинает перебирать их соцсети и публикации. Если чему-то его и научила жизнь айдола — так это тому, что сто процентов их публичных взаимодействий зафиксированы и записаны внимательными сотнями, нет, тысячами и десятками тысяч фанаток. Если это что-то Чонхо делал на камеру — он это найдёт. Фромм, твиттер, токток… Лайв Хонджун-хёна. Лайв Сонхвы-хёна. Хёны выглядят привычно уставшими, но не говорят и не делают ничего особенного, и ничего особенного на их лайвах не происходит. Имя Уёна мелькает только один раз — Сонхва упоминает, что сегодня ужинал с ним и с Саном, и всё. Опять же, никаких подробностей, проливающих свет на происходящее, Чонхо так и не получает. И правда, что ли, шутка? Отложив телефон — время уже совсем позднее, уже закрывая глаза, уже засыпая на ходу, Чонхо снова видит отблеск света на потолке. Уён так до сих пор и не спит. Прежде чем он снова успевает встревожиться, сон всё-таки настигает его и забирает в свои тёплые, успокаивающие объятия. *** Шутка затягивается. Даже на следующий день Чонхо, искренне ждущий, что Уёну надоест маска спокойствия (или обиженки), не получает обратно того, чего ждёт. А ждёт он традиционный комок шума и хаоса, превращающий в хаос же всё, чего касается — но нет, весь день вокруг царит тишина и покой. Это настолько необычно, странно и дико для всех них, что к вечеру само собой между ними образовывается какое-то странное напряжение, которое чувствуют даже те, кто, казалось бы, всегда остаются в стороне. Хонджун-хён, забегая в комнату отдыха, сталкивается с густой, висящей тишиной — Уён забился в угол и молчит, Чонхо же молчит в противоположном углу, что, в принципе, абсолютно привычная картина, но почему-то всех тоже напрягает. То и дело кто-то пытается заговорить: Сан, Ёсан… Сонхва, но быстро замолкают, не получив ожидаемого эмоционального отклика. — Чё такие тухлые? — пытается Хонджун. — О, мы весёлые, — улыбается Сонхва этой своей особенной улыбкой, означающей «мне пиздец как некомфортно». Лучше бы уж молчал, честное слово. — Да? — Хонджун недоверчиво осматривает комнату, но быстро сдаётся, когда никто (Уён) не отвечает и не делает вид (Чонхо), что всё действительно в порядке — ну, как самый разумный здесь человек, знаете ли, это его обязанность. — Ну ладно, там машина пришла, мы домой собираемся? — «Мы»? — провокационно переспрашивает Сонхва. — Ну «вы», — ухмыляется тот. — И, наверное, я у вас ещё заберу кого-нибудь. Кто-то ощущает в себе сегодня силы на би-сайды? Чонхо нет. Всё равно они выйдут… когда-нибудь не скоро. Не слишком мотивирует, особенно сегодня, когда сил почему-то нет совсем. Некоторые треки, которые они записывали, полные энтузиазма, ещё в первые годы, не вышли до сих пор. «Туннель» Минги лежал три… три же? Три года. Некоторые треки Чонхо поставлены в релиз аж на двадцать седьмой год. В том случае, если, конечно, он не разорвёт к тому времени контракт. Не «он». «Они». На основном диванчике, где Сан развалился у кого-то на коленях, происходит некоторое шевеление, а потом Сан же и восклицает — слишком оживленный, слишком радостный, чтобы ему верить: — Хён, Ёсани хотел что-то записать, но стеснялся тебе сказать! Это вообще абсолютно типичная для Ёсана история — ещё со времён «Дежа вю». Ещё с тех пор, когда у него забирали строки и отдавали их другим, потому что он не вытягивал, не справлялся, не… да всё «не». И не играет роли, что со всеми ними то и дело происходит нечто подобное: то Сан почти не поёт из-за операции на связках, то Уён ловит волну хейта после очередного mrr, где у него, по мнению фанатов, слишком слабый вокал — и всем плевать, что он в это время скачет, словно горный баран, и ему банально не хватает дыхания чисто физически. И никому бы на его месте не хватило. Тьфу, при чём здесь Уён? Ёсан, в общем, давненько мучает себя комплексами и считает самым слабым и ненужным человеком в группе — и Хонджун знает это, как никто другой. Поэтому то, что делает Сан — это откровенная подстава, за которую Ёсан (а это оказывается он) тут же спихивает его с колен, но уже поздно. Лицо Хонджуна искажается сочувствием, и, совершенно в духе Сонхвы, он жалобно скулит и сразу тянется ошеломлённого Ёсана обнять. По выражению лица Сана — довольному, хитрому, — видно, что тот сделал это специально, и вряд ли Ёсан вообще собирался что сегодня, что вообще хоть что-то записывать, и даже не факт, что говорил хоть когда-нибудь что-то подобное. Но — поздно. Начни он отказываться, Хонджун решит, что тот точно стесняется, и всё. Контента у Ёсана в любом случае в ближайшее время окажется записано на годы. Ми-ни-мум. Интересно только, зачем Сан это сделал. Зачем-то Чонхо (по привычке, видимо) смотрит на Уёна, ожидая увидеть не менее, а то и куда более ехидную мордашку — а там нет, Уён обижен и расстроен так, что самому Чонхо его обижать настолько, кажется, и не снилось. Вроде. В следующее мгновение они неожиданно сталкиваются взглядами, и то, как Уён быстро отводит глаза, мгновенно убеждает Чонхо в обратном: и снилось, и сбылось. Только он сам, идиот, не понял, когда и как. А Уён, конечно, и не скажет — потому что затянувшаяся шутка шуткой быть перестаёт, и, когда Чонхо подбирает забытые тем солнечные очки и зовёт, чтобы вернуть, Уён не оборачивается вновь. И тот снова тих и в машине. Даже Минги, всегда имевший проблемы с социалкой, ощущает это и не лезет с неуместными комментариями, замолкает сам и утыкается в окно. Даже Сонхва, обычно берущий огонь на себя, в этот раз не заговаривает с ним; у Чонхо мелькает дурацкое подозрение, что тот уже попытался и получил жёсткий отпор. В этом случае, вероятно, следующим под удар попадёт он сам — и хорошо бы у него было что Сонхве сказать. Но пока Сонхва занят Минги, тоже расстроенным (несмотря на стандартное для него отсутствие эмпатии, Минги тоже умеет загоняться на общем фоне, не понимая, он ли вызывал эту дурацкую тишину или кто-то ещё — тоже, к сожалению, проверено неоднократно), и у Чонхо есть время подумать и посмотреть ещё видео с последних дней. Чаще всего Чонхо радуется, что у них столько лайвов, сообщений, и все не его: это создаёт видимость активности и его молчание в основном проходит незамеченным. Но не в этот раз: есть, например, лайв Ёсана, есть огромная простыня сообщений Юнхо, есть… А, нет, Уён молчит тоже, что для него, в принципе, как раз привычно, но не слишком. По расписанию бы ему как раз появиться в сети, но во всех его аккаунтах уже с месяц царит тишина. Лайв Ёсана на скорости х2 заканчивается как раз, когда они доезжают до общежития. Убирая телефон и поглядывая на задние сиденья, Чонхо недовольно морщится. Успехов — ноль. Уён сидит в одиночку, надвинув капюшон на самый нос, будто пытаясь спрятаться от всех, и Сан в этот раз даже и не пытается к нему подсесть. Чем же Чонхо его так обидел?.. Чем-то серьёзным ведь, а не обычными их шутками, потому что за прошедшие годы они донимали друг друга неоднократно и вообще чуть ли не всё, что угодно, перебрали в попытках досадить. Выработали друг у друга иммунитет. Даже их родители уже давно не дёргаются и не реагируют на их ругань, только посмеиваются. Привыкли. И тут такое. Хоть бери и допрашивай — но, когда Чонхо пытается уже в общежитии преградить Уёну путь, то и это не приносит результата: Уён проходит буквально сквозь него, цепляет плечом и, не оглядываясь, скрывается в туалете. В силу некоторых объективных обстоятельств (не слушать же под дверью, что там Уён делает, и уж тем более не ломиться же) Чонхо вынужденно уходит. В конце концов, нужно ещё и поесть что-то, а если протормозить, то заказанная пицца неожиданно кончится, потому что очень тощий и маленький на первый взгляд Юнхо сожрёт всё. И куда в него умещается, непонятно. Видимо, в рост уходит. С боем отобрав у него последнюю пиццу (глиста в скафандре), Чонхо, распихав по карманам пакетики с растворимым чаем, уходит в спальню. В каждой спальне у них по отдельному чайнику — потому что раньше пробовали иметь только один общий на всех, и за первые несколько месяцев у них сгорело аж три. Не выдержали нагрузки. А вот по одному на комнату — живут, только Юнхо с Саном ломают уже пятый за два года, но тут дело явно не в чайниках. Устроившись на кровати с кружкой и выключив свет — Уёна ещё нет — Чонхо подхватывает первый кусок пиццы и включает в наушниках очередной лайв, но слишком быстро задалбывается и идёт в результате по соцсетям, причём даже не по своим, а в целом. Запрос «чон уен 22.08.2022» приводит его в кроличью нору, потому что Чонхо в упор не помнит, что именно в тот же день у них вышло очередное уже видео с танцевальной практикой — но оно записывалось почти месяц назад. Или два. Или… Ну нет, точно не раньше, по цвету волос понятно, да и по датам не сходится, так что Чонхо уже готов закрыть ютуб, но засматривается и отчего-то делает это далеко не сразу. Они хорошо танцуют. И Уён тут ещё весёлый, заводной, и они даже на заднем плане над чем-то смеются вместе — Чонхо совсем этого не помнит, но они выглядят так естественно, совсем не злятся, не враждуют друг с другом, не… Не обходят друг друга стороной. Чонхо вздыхает. Он вспомнил тот день и, над чем они смеялись, тоже вспомнил. Они готовились к дню рождения Сана, и Уён раз за разом предлагал варианты подарков, причем все какие-то… нестандартные, и Чонхо раз за разом срывало на смех, стоило ему представить реакцию. «Купоны на массаж ног от Хонджуна-хёна», — шептал Уён. Чонхо тут же представлял выражение лица Хонджуна с учётом того, что этот подарок собирался дарить сам Уён. «Сонхву-хёна в бантике». Чонхо сгибало пополам — и дубль приходилось переснимать, чем Уён пользовался и выдвигал в следующий раз новую идею. «Голого Сонхву-хёна на кровати в бантике?». Новый дубль. Через час Уёна ненавидели не только Чонхо, но и вся группа, включая и съёмочную: дублей было слишком много и устали абсолютно все. Но — Чонхо признавал это тогда и признаёт сейчас без колебаний — было весело. Но это было тогда. А что сейчас? Что сделал Чонхо? Сделал и не заметил? На ютубе заканчивается это видео и начинается следующее. Само: Чонхо ничего не делал. И это фанкам. Уён такой… знакомый здесь, но никогда Чонхо не следил за ним так, специально, не отрывая глаз, не в поисках ошибок. Почему Чонхо не переключает? Уён изгибается в танце, морщится на мгновение — камера зла, камера видит всё, и его усталость, и его боль, и попытки не качнуться от нехватки сил, устоять на ногах, и пот на висках, и пальцы, побелевшие на микрофоне… Чонхо становится больно настолько, что вот теперь он закрывает вкладку. Тихо-тихо, разгоняя тишину, шумят вентиляторы ноутбука. Уён так и не пришёл — видимо, в отсутствие Ёсана решил переночевать где-то ещё. Половинка пиццы осталась для него, и можно бы, наверное, доесть, но Чонхо подозрительно теряет аппетит. Со вздохом он возвращается к поисковой строке и исправляет число на предыдущее. Здесь результатов уже больше, и они обнадёживают сразу: это тот день, когда они в прямом эфире писались на радио, есть видео с кучи ракурсов, и… Чонхо прошибает холодным, нет, даже ледяным потом после какой-то из превьюшек. Кажется, ему уже не нужно ничего смотреть, потому что в груди сердце будто стискивает обжигающей ладонью и не даёт ему биться, потому что подозрение жжёт огнём. Мог ли Уён обидеться из-за такой ерунды? Мог ли Уён счесть это не ерундой? Всё-таки Чонхо включает трансляцию. Непонятно, зачем — то ли проверить себя, то ли потому, что он скрытый мазохист. На практике Чонхо вообще далёк от всего этого, он не Ёсан, ему бы простенькое, ванильное, без изысков, и без романтики в духе Сана. Чонхо вообще человек простой. Занудный, внимательный, он любит спорт, книги, игры… Быть с кем-то рядом, кто не будет жрать мозг, требуя от него того, что Чонхо попросту не может дать. Он айдол, он занятый по уши человек, а когда у него есть свободное время, он не хочет бегать и искать девушке подарок, планировать суперсложные свидания, а хочет сидеть дома, вкусно есть, играть в игры, смеяться с Уёном, и… Тьфу, при чем здесь Уён? Нет, Уён действильно при чём. Чонхо беспорядочно щёлкает по шкале прогресса воспроизведения в поисках нужного момента. В поисках Уёна. И находит — сначала находит себя, довольного проказой, детской шалостью, точнее тем, что кажется ему ею. Внимательно, не моргая, Чонхо смотрит, как он-из-прошлого ухмыляется, отвечая на вопрос ведущего, смеётся на пару с Хонджуном — и поднимает картонку. Момент истины. Да или нет? Чонхо-из-прошлого дёргает чёрную клейкую ленту. Сдирает её и вслух произносит имя Уёна. Сидящий рядом с ним Уён смотрит на экран, где транслируют их лица, в изумлении открыв рот. Затем происходит странное. — Почему? — спрашивает Хонджун. — В эти дни, — отвечает Чонхо-из-прошлого, уверенно глядя тому в лицо, — так много раз Уён раздражал и доводил меня. Справа от него Уён, слушая его, с силой сжимает губы, оставляя вместо рта тонкую ниточку. Выражение лица у него нейтрально и в следующие секунды, когда он бормочет какие-то оправдания все более и более рассыпающимся, нетвёрдым голосом, — а потом Уён говорит: — Это была всего лишь шутка. Но если это действительно перебор, я извиняюсь. — Конечно, Уён-а, — улыбается Хонджун, изо всех сил пытаясь сохранить атмосферу. — Это просто игра. Кого выбрал ты? Конечно же, всем интересно, но хором же все — слишком очевидно, насколько Уён недоволен — эхом повторяют утешения. Хмыкнув себе под нос, Уён снова поджимает губы, смотрит в камеру совсем несчастно — и срывает свою наклейку с графы «мне нравится больше всего». Конечно же, как Чонхо-нынешний и помнит, там его имя. Чонхо-из-прошлого сгибается пополам в испуганном и виноватом смешке, прячет лицо, а Чонхо-нынешний внимательно смотрит в экран. Подбородок Уёна дрожит, и он отводит взгляд. Он расстроен, действительно расстроен, и Чонхо его в жизни таким не видел. Готовым заплакать не от радости, от любви к эйтини, не от усталости и боли, как перед очередным камбэком, а… от обиды. Уён и правда настолько сильно поглощён этими чувствами, что не может сдержаться в первые секунды даже перед камерами — но, когда Чонхо-из-прошлого распрямляется, Уён уже берет себя в руки и напоказ дуется. После этого эфира Уён и перестал с ним разговаривать, теперь припоминает Чонхо и морщится: то есть именно вот это обидело Уёна. Но — что именно? Ненависть? Отсутствие взаимности? Очередная игра на камеру? Чонхо ещё раз пересматривает этот момент и уверяется в своих первых впечатлениях снова: Уён действительно в первое мгновение не в состоянии взять себя в руки — Уён, человек, отлично контролирующий своё лицо, всего себя везде и всюду. Но это прямой эфир, не видео, здесь даже секунда промашки может быть подобна смерти — и Чонхо эту секунду успешно находит. Закрыв вкладку, он выключает ноутбук, закрывает крышку и аккуратно отставляет тот на тумбочку. Туда же отправляется и кружка из-под чая; Чонхо растягивается на кровати и тихо вздыхает себе под нос. Как же так? Нужно будет поймать Уёна и извиниться перед ним, думает он. С утра — или сейчас, если Уён вернётся до того, как Чонхо уснёт. Где же он ходит? Почему-то Чонхо тревожно. И да, айгу, да, он ощущает свою вину — что, если Уён ушёл из общежития? Что, если с ним что-то случится? В этом только Чонхо и будет виноват, без вариантов. Позвонить? Написать? Не ответит же и не снимет трубку. Попросить кого-то из хёнов? Может быть, ответит им? Или — только начавший было приподниматься на локтях Чонхо падает обратно на подушку и скрипит зубами — или Уён просто сидит на кухне и не желает даже находиться с ним в одной комнате по своей воле без Ёсана. Или ушёл ночевать к кому-то ещё — к Сану, конечно, или, возможно, как раз не к Сану, потому что тот мудак настолько, что способен не пустить Уёна и отправить обратно. А Чонхо сейчас начнёт его искать, поднимать панику, разбудит всех… Морщась, он вытаскивает забытые наушники и убирает их обратно в кейс. Нужно не забыть поставить на зарядку… Что же делать? Две чаши весов, и в этот момент Чонхо кажется, что от него в буквальном смысле зависит жизнь Уёна, не меньше, и кто счёл его достойным решать такие серьёзные вещи? Он снова громко вздыхает, и эхом сверху доносится какой-то звук. Замерев на середине движения — лёгкие тут же пытаются взорваться, потому что воздуха нужно больше — Чонхо прислушается почти в отчаянии, потому что — что? Уён мог как-то телепортироваться мимо него и лечь к себе наверх? Волшебством, что ли? Койка над ним громко скрипит. Чонхо болезненно выдыхает и подрывается с кровати на ноги, не касаясь пола, встаёт на приступку, опирается и заглядывает наверх. Свернувшийся в комок Уён — в царящем полумраке было бы сложно различить выражение его лица, если бы не светящийся на минимальной яркости экран телефона, настолько тусклый, что Чонхо снизу ничего не заметил — смотрит на него с удивлением, а Чонхо смотрит в ответ. Уён кажется… маленьким. Словно обиженный ребёнок — расстроенный, заплаканный, обиженный, — словно пнутый котёнок или щенок, который не понимает, за что его так, но отлично чувствует боль. — Откуда ты здесь? — вырывается у Чонхо. Уён молча вскидывает брови. Считая это за ответ, точнее за его отсутствие, Чонхо продолжает жаловаться: — Я думал, что ты до сих пор где-то шатаешься! Час ночи! Уже думал, не идти ли хёнов поднимать! Как ты здесь оказался! Это даже не вопрос, это крик души, риторический, не требующий ответа — но хоть какой-то реакции Чонхо всё равно бы хотелось, чтобы понимать, по правильному ли пути он движется. Однако, судя по тому, что Уён так и продолжает его игнорировать, путь изначально выбран неверный. По жизни. Нет, Уён, разумеется, не игнорирует — он устало смотрит, словно на что-то назойливое, будто ждёт, что Чонхо первому надоест и он вернётся обратно, оставит его в покое, но не на того напал. Чонхо так просто не сдаётся. — Хён, — остывая, говорит он. Уже гораздо спокойнее, выдержаннее, ловит взгляд Уёна на своём лице и смотрит в ответ. — Хён. Сказать нужно так много и одновременно так мало, и слов у Чонхо тоже слишком много — и они упрямо не складываются в предложения. Не тогда, когда Уён смотрит на него так… предано. Будто Чонхо его предал, не оправдал доверия. Пнул котёнка. Потом губы Уёна вдруг шевелятся. — Что? — Голос резкий, словно крик чайки. Кажется, даже резче, чем хочется самому Уёну: морщась, тот отводит глаза. Ух ты, Чонхо заметили. Да неужели. И всё ещё нужно хоть что-то сказать. С чего-то начать. Разобраться, потому что Чонхо ещё по-прежнему многого не понимает. — Если дело в том, что я написал твоё имя, — в конце концов бормочет он, только чтобы разбить эту дурацкую тишину, — то я шутил. Айгу, мы всегда так шутим, хён! Что в этот раз было такого? Уён смотрит. — Я никогда не шутил, — шепчет он. Чонхо уже готов взорваться, когда вдруг его настигает пониманием: и правда, не шутил. Уён никогда не говорил ему, что ненавидит его, что Чонхо его раздражает, бесит, просто… просто делал что-то, что Чонхо не нравилось и Уён об этом знал. Но не говорил ничего обидного, плохого, а… Словно девчонку за косы дёргал — бесил и наслаждался реакцией обычно спокойного и равнодушного Чонхо. Правда, слова Уёна могут значить ещё кое-что, и Чонхо подозрительно сдвигает брови. — То есть я тебе нравлюсь, — недоверчиво уточняет он. — Больше всех в группе. — Да, — каркает грубое, официальное Уён. — Больше Сана, — продолжает хмуриться Чонхо. Он не верит, потому что как в такое можно поверить? Эти двое, родственные души, лучшие друзья и ещё тысячу всякого, что они там вечно говорят эйтини, и — больше Сана? — Да, — повторяет Уён. Тихо, но твёрдо. Уверенно. Бред какой-то. Не может такого быть. — Почему? — спрашивает он, подразумевая и «какого хуя», и «как так получилось»? Вопрос неожиданно оказывается верным, потому что Уён вдруг вздёргивается, приподнимается на локте и зло выдыхает. — А я откуда знаю? — неожиданно громко выплёвывает он в наступившей тишине. — Ты думаешь, я этого просил? Меньше всего я хотел хотеть того, кому на хер не сдался, особенно тебя? — А что я? — недоумевает Чонхо, прежде чем успевает сообразить и переварить это «хотеть». Потому что гораздо больше цепляет не «того, кому на хер не сдался», потому что на самом деле это вовсе не так, гораздо больше цепляет это «особенно тебя». — Что не так именно со мной? Уён смеётся. Пронзительно, болезненно, как будто каждый звук рвёт и режет его голосовые связки кинжалами. — Ты ещё спрашиваешь? — сквозь это нездоровое хихиканье в полный голос, с иронией отвечает он вопросом на вопрос. — Ты же меня ненавидишь! — Вообще-то нет, — морщится Чонхо и пожимает плечами. Уён вдруг снова кажется ему похожим на побитого щенка, и от этого больно и тревожно. И руки затекают. — Подвинься. Впервые на лице Уёна появляется хоть какая-то эмоция, кроме боли: удивление. — Что… — начинает он, но Чонхо уже подтягивается на руках, игнорируя ступеньки, и заносит задницу на край кровати. Сдвигается подальше, чтобы койку вдруг не перевесило — в голове так и стоит картина, как они медленно начинают заваливаться набок, — в результате почти прижимаясь к откровенно изумлённому Уёну. И если Уён уже, кажется, от шока забыл, о чём речь, то Чонхо-то нет. — Я тебя не ненавижу, — честно, прямо и недвусмысленно говорит он. Смотрит Уёну в лицо — пристально, внимательно, пытаясь донести свою точку зрения как можно чётче. — Ты раздражаешь и чаще всего делаешь это специально, но я всегда считал, что эта история с ненавистью — только на камеру. — Я… раздражаю? — Уён, кажется, слышит только начало фразы и пропускает её остаток мимо ушей, потому что выглядит он так, будто удар получил. Ещё и забытый экран телефона гаснет, из-за чего они оказываются в практически в полной темноте, и не видеть выражения его лица несколько неуютно. — Специально, — поправляет его Чонхо. И безжалостно утверждает: — Ты сам это прекрасно знаешь, не делай вид, что это не так. Уён молчит. Предпочитая принимать это за согласие. Чонхо вздыхает и повторяет — уже в третий, кажется, раз: — Вне камер я тебя не ненавижу. Не злюсь. — Но и не любишь, — отвечает Уён. — Не больше, чем Сана. Чонхо думает секунду, другую, а потом признаёт: — Если бы не наша привычка с тобой делать вид, что мы друг друга не любим, я бы выбрал тебя вместо Сани-хёна. Но нельзя, эйтини привыкли и я не мог написать кого-то другого. — Мог, — ворчит Уён, но в его голосе Чонхо уже не слышит былой напряжённости. Ему бы ещё увидеть лицо, но слезать и включать свет как-то не хочется. Словно вся атмосфера нарушится и Уён снова начнёт обижаться обратно. А так — Чонхо хорошо сидит, ему удобно, тепло тела Уёна греет ему бок, и вроде… вроде бы они говорят? По душам? — Не мог, — Чонхо непроизвольно улыбается, и это слышно даже ему самому, — ты же сам понимаешь. — Но я-то написал твоё, — тихо-тихо шепчет Уён… И на это вдруг возразить оказывается нечего. Только, может… извиниться? — Прости, — говорит ему Чонхо. Извиняется за то, в чём он виноват, а не просто сочувствует. И обещает: — В следующий раз я выберу тебя вместо Сани-хёна. — Не надо, — обрывает его Уён. — Если это не на самом деле… не надо. Это?.. Чонхо не хочет предполагать, но и спрашивать напрямую тоже. Боится, наверное, услышать… что-то. Он даже не знает, чего больше боится. Для него, между прочим, всё это впервые. — «Не на самом деле»? — Чонхо-я… — зовёт его в темноте Уён. И вдруг разочарованно тянет: — Ты же и сам всё понимаешь. Не надо. Нет. Чонхо не понимает — но, однако, понять очень хочет. — Надо, — настаивает он. — Скажи мне. — Ты нарочно издеваешься? Мстишь? — судя по голосу, Уён начинает злиться и возится, садится и подтягивает ноги. Теперь его тёплое дыхание овевает плечо Чонхо, и, кажется, они сидят слишком близко. Кажется, недостаточно близко. Чонхо никогда не любил скиншип, но именно сегодня, именно сейчас, в их тёмной спальне, ночью, когда Ёсана нет и, скорее всего, не будет до утра — кстати, а не за этим ли Сан его и отправил к Хонджуну? — Чонхо почему-то не тянет отстраниться. Уён тёплый, и речь не о физической температуре тела, а о… природе? Как Юнхо, только ещё теплее. А с Юнхо Чонхо обнимается хоть и редко — это всё-таки не слишком подобает натуралам, каковым он всё-таки привык считать не столько себя, сколько именно Юнхо — но без отторжения. Почему же Уён вызывает схожую реакцию — но сильнее, гораздо сильнее? Почему именно Уён, и что теперь Чонхо с этим делать? — Я не мщу тебе, — уверенно заявляет он и, чтобы подкрепить свои слова делом, на ощупь находит руку Уёна. Прикосновения — не язык Чонхо, но именно Уёна; когда Уёну не хватает слов, тот пытается обнять, ударить, поцеловать… просто взять за руку. С Чонхо так было всего несколько раз, пять, может, шесть, за все годы — и вот теперь Чонхо по своей собственной инициативе добавляет ещё один. Уён затихает вновь и даже дышит, кажется, слабо, еле-еле, то ли боясь Чонхо спугнуть, то ли просто боясь. Ещё бы знать, чего именно, думает про себя Чонхо и в качестве проверки поднимает его руку к губам. — Скажи мне, — просит он. Касание. Второе. На третьем Уён выдыхает так болезненно, как будто нырял с грузом на глубину и уже начинал задыхаться, как вдруг вновь оказался на суше. — Чонхо-я… — буквально выдавливает он чуть ли не по слогам — по буквам. — Что ты… — Скажи мне. — Чонхо уверен, что ещё немного — и превратится в попугая, который только эти слова и знает. Но, пока он не получит ответа, останавливаться не собирается. Правильно ли он понял? — Я… — Уён тянет паузу, пока Чонхо сжимает его руку и изо всех сил пытается разглядеть лицо. — Я… Ты мне нравишься. Я собирался сказать тебе об этом после того эфира. Но ты… Ты правда не имел этого в виду? — Сидел бы я здесь, будь мне хотя бы плевать? — осведомляется Чонхо; судя по хмыканью в ответ, Уёну, однако, не слишком нравится его излишняя разумность. — Скажи прямо, — просит он и тянет руку обратно. Чонхо пытается разжать пальцы, выпустить — но Уён не даёт. Буквально забирая руку Чонхо, тот прижимает её к груди, прячет в беспорядке одеяла, накинутого на плечи, и повторяет за Чонхо: — Скажи мне. Чувствуя, как сжимается сердце от волнения, Чонхо наклоняется чуть ближе. — Ты раздражаешь, потому что я не могу не думать о тебе, — шепчет он то, что Уёну нужно услышать. То, что Чонхо хочет сказать ему. — Не могу перестать волноваться за тебя, когда ты молчишь. Ты должен радоваться, веселиться, привлекать к себе всеобщее внимание и влюблять всех в себя. — «Всех», — почти зачарованно повторяет Уён. — И тебя? Чонхо нисколько даже не ошарашен. Всё с самого начала шло именно к этому вопросу. Если не с того эфира, то с последних нескольких минут — точно. С того момента, когда он, чувствуя трясущиеся поджилки, дотянулся до руки Уёна. С той секунды, когда он, молча и уверенно, решил всё для себя. Если и был момент, когда Чонхо пересёк черту, перешёл Рубикон, то он был именно тогда. Не сейчас. Сейчас же Чонхо действует исключительно по инерции собственного решения, и буквально, и в переносном смысле блуждая в темноте. В обоих смыслах на другом конце пути его ждёт Уён. — Да, — без единого сомнения подтверждает Чонхо. Рубикон уже перейдён — нет, он был перейдён ещё раньше, когда Чонхо увидел его дрожащий подбородок на экране собственного ноутбука. Когда понял, каких сил Уёну стоило тогда справиться со слезами и спустя секунду уже улыбаться так, что он-из-прошлого ничего не заметил. Там, где рука Чонхо прижимается к груди Уёна, он ощущает стремительно пускающуюся вскачь пульсацию сердца. Мерное поначалу биение ускоряется, уходит в какую-то бешеную тахикардию чуть ли не до фибрилляции. Если бы не это, молчание Уёна напугало бы Чонхо, заставило бы сомневаться в собственных действиях — но не тогда, когда, как кажется Чонхо, он держит его сердце чуть ли не собственными пальцами. Выворачивает ладонь и вжимает её в ребра, пытаясь сквозь тонкую ткань футболки почувствовать больше, сильнее, не потерять ни единого мгновения этого странного единения. — Чонхо-я, — еле слышно нарушает тишину Уён. — Да? — Я думаю, мне это снится. — Уверен, что нет, — говорит ему Чонхо. Под рукой бьётся всё так же сильно, заполошно, будто вокруг пожар, землетрясение или цунами. А рядом всего лишь Чонхо, обычный, привычный Чонхо — но это себе он кажется таковым, потому что Уён нервно смеётся и затихает, а его сердце даже и не думает успокаиваться. Если задуматься, сердце самого Чонхо точно так же несётся вскачь исключительно по причине присутствия Уёна рядом. Живого, здорового Уёна, точно так же взволнованного, как и он сам. Быть причиной такой реакции друг для друга… по-незнакомому приятно. — Мне это точно не снится, — вслед самому себе же добавляет Чонхо. — А значит, что и тебе тоже. Всё настоящее, Уён. Под рукой сердце пропускает удар. Вне камер Чонхо никогда не использует настолько неформальное обращение. На камеру — «Уён-сси», «хён-сси», в крайнем случае, как и за камерой, исключительно «хён». Есть отдельная линия поведения, когда хёны ведут себя неподобающе и Чонхо игнорирует любые инса, любые стили вежливости принципиально — но в целом он вообще-то приверженец традиций, и Уён, судя по всему, остро чувствует сейчас эту разницу. Не «дорогой», не «старший», — а просто Уён, как и Чонхо сейчас просто Чонхо. Не больше, но и не меньше. Не задумываясь над своими действиями, Чонхо гладит его по груди, словно пытаясь успокоить, обнадёжить и заземлить вдобавок ко своим словам, но это, кажется, только усиляет весь накал ситуации, и Уён как-то странно вздыхает. — А если настоящее, — начинает тот и на мгновение запинается, — то… Иди сюда, Чонхо-я. Пожалуйста? Последнее Уён мог и не добавлять. Чонхо и так придвигается ближе, повинуясь и словам, и тянущей к себе руке. Его ладонь соскальзывает с груди Уёна на бок, затем на кровать в попытке удержать равновесие — но бесполезно, элемент неожиданности берёт своё. — Выше, — шепчет Уён и вновь тащит на себя, заставляя упасть, улечься поверх всем весом. Чонхо тяжёлый, но здесь, кажется, это не имеет ни малейшего значения. Вдобавок руки Уёна крепко смыкаются за его спиной, прижимают изо всех сил и совершенно не дают отстраниться. А Чонхо всё-таки не пушинка, и, айгу, он чувствует под собой Уёна всем телом, и это смущает. Теперь он уже благодарен за отсутствие освещения, потому что, по внутренним ощущениям, краснеет он, как личи. Ещё и Уён дышит ему практически в губы, часто-часто, грудь быстро вздымается — всё ещё волнуется точно так же, как и сам Чонхо. Почему-то, хотя с Уёном обычно легко, сейчас Чонхо и страшно, и неловко, и неудобно. Куда повернуть голову, что сказать, что сделать… Должен ли он что-то делать вообще? А если у него в таком положении встанет — это нормально? Уён тоже парень, должен ведь понять, так? Стоит ему шевельнуться, как всё вдруг оказывается куда проще, потому что то, что сначала казалось Чонхо или ногой, или скомканной одеждой, с каждой секундой твердеет, тычется ему в бедро — и вообще-то это не его теперь проблема со стояком, это Уён должен смущаться… Но он не должен, возражает сам себе Чонхо, и чувствует себя воодушевлённым и польщённым этим фактом. Он нравится Уёну настолько, что от такого незначительного контакта у Уёна уже встал? Да Чонхо собой гордиться стоит. Обычно же Уён со всеми подряд обнимается, а тут всего ничего потребовалось, один обычный Чонхо. С другой стороны, и обстановка, и атмосфера у них несколько отличается от обычной. Уён чему-то хихикает — вовсе не кажется, что он стесняется, наоборот, ёрзает спокойно, устраивается поудобнее; Чонхо с лёгким ужасом вдруг начинает ощущать, что трение влияет и на него. Ещё немного — и он сам точно так же недвусмысленно покажет своё расположение, и тогда… А что тогда? Чего хочет Уён? На что готов он сам? — Уён-а, — совершенно неуважительно бормочет он, с удивлением чувствуя на вкус его дыхание. Тот явно неизвестно когда успел почистить зубы, и от него до сих пор пахнет травяной свежестью. Теперь Чонхо становится интересно, а каков он на вкус — но целовать без разрешения же неправильно. — Чего ты хочешь? — Всего? — с удивлением бросает в ответ Уён, и это почему-то тоже вопрос. — А ты? Айгу. Момент истины, да? Чонхо чуть отодвигается, опирается на локоть. — Чего бы я ни хотел, — куда спокойнее говорит он — расстояние помогает, — я не знаю, как это делать. Уён, кажется, теряет дар речи. Буквально. Чонхо слышит, как тот секундой спустя закрывает рот и изумлённо мычит. Ещё мгновение — и неожиданно издаваемые звуки вдруг резко становятся воодушевлёнными и провокационными, что ли. Свойственными исключительно Уёну. — Значит, всё это, — рука Уёна совершенно по-хозяйски вдруг спускается ниже, ложится Чонхо на задницу, гладит по бедру, — только для меня, да, макне-я? — На анальный секс я не готов, — честно предупреждает его Чонхо. — Я никогда не… Уён вновь давится вдохом — и Чонхо нравится, нравится, так его изумлять, лишать дара речи своей смелостью и прямотой, которой тот не ждёт. Только когда Уён вновь оказывается в состоянии говорить, то выдыхает почти испуганно, сбивчиво: — Чонхо-я, я не… Я даже не собирался заставлять тебя!.. — Но… — собирается возразить Чонхо, сказать, что это не проблема, что он попробует, если нужно — но договорить ему не дают. Приподнявшись, Уён толкает его в грудь и сразу давит на плечи, заставляя перевернуться на спину, сдвинуться на середину кровати. Он усаживается прямо на бёдра Чонхо, ёрзает по паху задницей, и проблема уже совершенно точно становится очевидной. — Чонхо-я, — разозлённо шипит Уён. — Я никогда не буду тебя принуждать на что-то подобное, если ты не захочешь сам. И, когда я говорил «всего», то предлагал быть снизу! И нет бы Чонхо радостно согласиться, взять то, что Уён предлагает, как сделал бы любой на его месте, но он продолжает сомневаться. Что, если Уён… Да нет, Чонхо сам не знает, чего боится. Попробовать то, чего хочется — и обнаружить, что ему не нравится; обжечься об Уёна, для которого он сам окажется всего лишь эпизодом или игрой — хотя не выглядит Уён, нет, не выглядит, точнее не кажется играющим. Ни единой минуты с того проклятого эфира. Чонхо боится — но он взрослый человек с определенным жизненным опытом, умеющий смотреть в лицо своему страху, даже если этот страх принимает форму человека, который ему очень и очень нравится. Даже, айгу, даже в темноте. Под его руками бедра Уёна напряжённые, словно посреди очередного танцевального элемента или растяжки, что периодически заставляет делать их Сан. Но, только почувствовав Чонхо, Уён тут же движется навстречу, перекатывается, вжимается в его член и стонет же сам, первый. Как же Чонхо хочется видеть его в этот момент. — Уён-и, — зовёт он и снова гладит эти восхитительные ноги. Честно признаётся: — Мне страшно. — Хорошо, — неожиданно удовлетворённо отзывается тот. — Но я с тобой, Чонхо-я. Я проведу тебя через это… если ты хочешь, конечно. Хочешь? — Что за глупый вопрос, — бормочет Чонхо себе под нос. Как можно Уёна — и не хотеть? Не хотеть нельзя, но получить удар, хотя и полностью символический, по груди — можно. — Словами, Чонхо-я, — отчитывает его Уён. В эту минуту он действительно хён, действительно старший, опытный, и Чонхо так и тянет к нему обратиться подобным образом, но — тот точно расстроится. Может быть, позже. В следующий раз, если, конечно, он будет. — Я хочу всё, что ты мне можешь дать, — уверенно говорит он. — И дам тебе всё, что ты захочешь. — Всё? — Уён хмыкает и ложится вдруг сверху всем весом, дышит ему в рот снова и явно, судя по тону, веселится: — Совсем всё? — Банковскую карту — нет, — торопливо предупреждает Чонхо, и сразу после этого Уён его целует. Поначалу это просто короткий контакт губ, который Чонхо знает, с которым Чонхо знаком — хоть, конечно, и не с Уёном, — но всего несколькими мгновениями спустя поцелуй становится глубже. Чонхо даже не нужно делать ничего, только принимать его, жадного, дорвавшегося до желаемого, чувствовать его вкус и наслаждаться происходящим. Всё вмиг становится легко и просто, словно Уён принёс ему ключ от всех замков, подарил решение всех проблем — и руки Чонхо вдруг слишком хорошо ложатся на его задницу так, будто Уён создан был для них, и весь Уён будто создан для него одного, хотя и искали они друг друга слишком долго. — Макдунги, — губы Уёна шёлком скользят по его подбородку, — ты мне веришь? И на этот вопрос тоже существует один-единственный ответ. — Конечно, да. — Чонхо запрокидывает голову, подставляется под поцелуи. — Что тебе нужно? — Убери руки, — просит Уён. — Что?.. Почему? — Мне нужно раздеться. — Слышно, как он ухмыляется: — И смазка внизу. — Не упади, — беспокоится Чонхо и всё-таки придерживает его, помогает ему спуститься так, чтобы поймать, если вдруг соскользнёт нога или не удержится рука. — Может быть, включишь свет? — Не-а, — торопливо отказывается Уён. Слишком торопливо, и Чонхо слышит неожиданно знакомые нотки. Его голос доносится откуда-то слева; Чонхо отлично помнит, где стоит стул, помнит, что перед кроватями ничего нет — и попросту спрыгивает туда. Под левой ногой оказывается тапочка, но она мягкая, всё в порядке. — Уён-и. — Он ищет выключатель на ощупь и замирает, когда поверх его руки ложится ладонь неожиданно оказавшегося совсем рядом Уёна. — Не надо, — тихо просит тот. Чонхо знает причину; наверное, Чонхо единственный в полной мере — может быть, кроме Ёсана — только и знает, потому что только он слышал эти слезы годы назад, только он знал и помнил, как тяжело Уёну давалась диета, как Уён занавешивал зеркало в спальне, когда Ёсан уезжал домой — Чонхо тот почему-то не стеснялся. Только Чонхо помнит и знает, как Уён стесняется собственного тела. Стыдится его, стыдится ещё с тех пор, когда весил килограмм на пятнадцать больше. Тогда — тогда он игнорировал всё это, но тогда и Уён кусался и враждовал даже с Саном, что уж говорить о Чонхо. Тогда непростой характер Уёна вырывался в наружу в полной мере, но Чонхо искренне считал, что там всё, в тех годах и осталось. Однако ладонь Уёна, не дающая ему коснуться выключателя, недвусмысленно говорит об обратном. Об обратном говорит и сам Чонхо. Теперь, чувствуя, что имеет на это право, он даже хочет этого контакта и сам, первый, впервые за долгое время тянется свободной рукой к его талии. — Я не буду включать, — обещает он и просит: — Отпусти. Под пальцами — тёплая кожа. Уён вздрагивает точно так же, как вздрагивает сам Чонхо, совершенно не ожидавший, что тот уже успел стащить с себя футболку; Уён, правда, всего лишь не ожидал прикосновения, но Чонхо тянет его к себе и за собой. Айгу, черт с ним, со светом, если так — свою кровать он способен найти и на ощупь. — Смазка, — спохватывается Уён, но совсем тихо и совсем-совсем не рвётся из его рук на свободу, чтобы её забрать. — У меня есть, — признается Чонхо. То, что он девственник, вовсе не означает, что он не дрочит. Хоть и нечасто — так, чтобы со смазкой, с порно, когда никто не помешает, — поскольку график у них ожидаемо ужасный. — А ты грязный мальчик, макдунги, да? — смеётся Уён, и только сейчас по контрасту слышно, как его отпускает напряжение. Чонхо не желает на это указывать; но утро неминуемо наступит и прятаться в темноте вечно Уён от него не сможет. Всему своё время, и сейчас время любви. Ну, или секса. Смотря как воспринимать. Чонхо секс кажется всего лишь средством выразить свои чувства, и речь теперь, в противоречие его предыдущей мысли, вовсе не о романтике. Речь — когда дело касается Уёна — о комфорте. О том, чтобы стать для него, воздушного, небесного, твёрдой опорой. Веткой для птицы. Чонхо бы сравнил его со стихией, а себя — с землёй, но тут скорее он сам — стартовая площадка космической ракеты, а Уён сожжёт всё и вся, включая себя, напрочь, если его не защитить. Не спасти от самого же себя, от его внутреннего огня; а Чонхо чуть было не потушил этот огонь совсем. Под пальцами он ожидает ощутить кожаную поверхность ремня — но Уён, оказывается, переоделся перед тем, как лечь спать, и Чонхо встречает собранная в складки ткань пижамных штанов. Требуется совсем немного, космически малое количество сил, чтобы потянуть их ниже, вдоль длинных, по-мужски узких бёдер и присесть у ног. Одна ступня освобождена и снова встаёт на пол, другая… Уён тяжело дышит, и, когда Чонхо вскидывает голову и смотрит, его тёмный, безликий силуэт чётко вырисовывается на фоне той микроскопической доли света, что попадает в комнату через распахнутое окно. Чонхо кажется, будто порыв ветра проносится по комнате — но снаружи летний штиль, и это всего лишь мурашки под взглядом, которого он не видит, но который чувствует всем своим телом. Прямо так, не вставая с колен, Чонхо скользит ладонями от колен выше, к резинке трусов. Тонкие волоски колют руки, сердце по-прежнему бьётся слишком быстро, но отчего-то он не боится ни капли того, что ждёт его дальше. Это Уён. Ничто не может успокоить и утешить его сильнее, чем именно его присутствие, именно его искренние, поражённые вздохи, когда Чонхо всё-таки осмеливается потянуть трусы ниже. — Чонхо-я, — в голосе Уёна — неприкрытое восхищение. — Что? — отзывается он. — Кровать, — приказывает Уён. — Немедленно. Где твоя смазка? Кровать подбивает Чонхо под ноги, и он опускается гораздо быстрее, чем хотел бы, почти падает и только чудом не бьётся затылком. Спиной вперёд он заползает поглубже — один, одинокий, почти мёрзнущий без тёплого тела рядом, потому что Уён остаётся стоять где стоял. — Уён-и? — Чонхо ненавидит, что его собственный голос звучит так встревоженно. Вместо ответа тихо скрипит тумбочка, и Чонхо начинает смеяться. — Не там, — говорит он. — А где? — Силуэт Уёна разочарованно выпрямляется. Чонхо указывает ему на чемодан, стоящий совсем рядом и, поняв, что тот его не видит, недовольно вздыхает себе под нос. — В чемодане. Справа. Внутренний карман на крышке. Секунду — не больше! — спустя раздаётся довольный возглас, и Уён буквально телепортируется к нему, тоже натыкается на кровать и валится сверху. — Фу, одежда, — радостно говорит он и тянется к ремню брюк Чонхо, вынужденный, чтобы до него добраться, задрать и толстовку, и футболку. — Макдунги, зачем тебе так много всего? Дома? Камер же нет! Уёну бы ещё спрашивать, ага. Хотя у Чонхо особых комплексов нет, зато есть лень дополнительно заниматься собственным телом, уделяя внимание именно виду, а не результативности действий. В результате он вовсе не похож на Сана, хотя Сан, при всей своей рельефности, его слабее — ну и эйтини больше любят как раз Сана. Ну и холодно к тому же, в одной футболке-то. Окно нараспашку. И как Уён голышом — Чонхо находит ладонями его тело и гладит — не мёрзнет? Хотя Уён горячий. А ладонь, что ложится поверх уверенно топорщащего тонкую ткань трусов члена, и вовсе обжигает. Чонхо так стыдно чувствовать такой неприкрытый энтузиазм, так краснеть, не скрывая привычно свои желания — но сейчас скрывать их попросту невозможно, когда член под рукой Уёна буквально дёргается навстречу его прикосновению, пульсирует; хочется большего. Хочется Уёна. Чонхо не знает, как это будет — знает в теории, но как это будет ощущаться в реальности? Каков будет Уён? Каково это будет для него самого? — Если одежды слишком много, сними её, — предлагает Чонхо, чтобы отвлечься, отвлечь Уёна, и это неожиданно работает. — Сядь, — приказывает тот и сразу, лишая Чонхо любых остатков зрения, тянет с него вверх и толстовку, и футболку разом. Помогая ему, Чонхо задирает руки, поддаётся и мгновение спустя оказывается точно таким же голым по пояс. Тут же под вечерней прохладой по телу бегут мурашки — даже, кажется, по члену, угрожающему вот-вот прорвать трусы, даже по ступням, по пяткам. — Штаны я сам, — вдруг застеснявшись, сообщает он, пытается предвосхитить руки Уёна на себе снова. Слишком много, слишком близко — и лучше бы Уёну хотя бы ненадолго отодвинуться. — Пожалуйста. — О, макдунги нужна минутка? — Уён явно ухмыляется, как всегда, попадая в точку со своими комментариями. Ничего особенного, но именно в этом и состоит его суперспособность по отношению к Чонхо — видеть слабые места. Однако если раньше бы Уён пользовался этим, то сейчас… тоже пользуется. Рука его вновь возвращается к члену и ложится сверху, легко-легко гладит, и Чонхо позорно всхлипывает, настолько это… иначе. Грубо из-за ткани, ласково из-за того, что это и есть Уён, потому что Уён на самом деле очень ласковый, если дать ему волю. Одно осознание, что это Уён, уже делает всё в тысячу раз лучше. — Ладно, — хихикает тот и всё-таки отодвигается. — Не хочу, чтобы ты сейчас кончил, у меня ещё есть на тебя планы, а то потом ждать, пока встанет снова… Чонхо хмурится. Иногда, под настроение, когда он хотел подрочить ещё раз после первого оргазма, у него вставало практически сразу. Зачем ждать? Когда он, стаскивая с себя штаны, говорит об этом Уёну, то в ответ слышит поначалу лишь изумлённое мычание, и сразу начинает сомневаться. Это нормально? Может быть, это какая-то болезнь? Но Чонхо не ощущает себя как-то неправильно и то, что у него встаёт слишком легко, не доставляет ему неудобств даже на сцене — к вопросу о плюсах выбора свободной одежды, кстати. Его-то фотографий со стояком на сцене, в отличие от остальных, в сети до сих пор нет. — Я на тебя смотрю сейчас, как на мороженое, — неожиданно сообщает Уён и хихикает снова. — Значит, вот так мне повезло, да? Искренне опасаясь, что тот сейчас шагнёт обратно и снова сделает… что-нибудь, Чонхо продолжает раздеваться почти на ощупь, только всматривается в его силуэт на краю кровати. Неподвижный, к счастью, силуэт, хотя и сидящий как-то странно. Поколебавшись мгновение — было бы чего стесняться, не видно же ничего — он снимает и трусы. — Повезло? — подозрительно переспрашивает он. Это же Уён. Тут стоит настораживаться. — Если ты кончишь первым, я всё равно получу своё, — хмыкает тот и доверительно поясняет: — Ненавижу, когда не успеваю кончить во время секса и потом мне грустно отсасывают. Или просто дрочат. — А как тогда? — хмурится Чонхо. Ему интересно, потому что ну вряд ли все кончают, как в дешёвом порно, строго одновременно — и в дальнейшем, если конечно, это дальнейшее вообще будет, наверняка ему эти знания пригодятся. Торопливо он уточняет: — Кроме секса, конечно. — Ну хотя бы пальцами, — тянет Уён и как-то подозрительно выгибается. — Ты всё? А то я уже растянулся. — Айщ — вырывается у Чонхо, и он торопливо, отбрасывая в сторону ногой носок, пережимает основание члена. — Предупреждать же надо! — О чём? — Уён медленно надвигается на него, делает вид, что не понимает вопроса. Угрожающий даже в темноте, и даже в темноте прекрасный. Наклонившись, он пытается обнять Чонхо и, наткнувшись на него руку, вдруг явно понимает. — А! Макдунги, у тебя настолько хорошая фантазия? Снова пытаясь молча кивнуть, Чонхо вынужденно через мгновение повторяет согласие вслух. Как же ему нравится такой Уён — теперь, когда он видел обратную сторону этой уверенности, ему нравится, как Уён с лёгкостью возвращается обратно к своему привычному поведению, дразнит, провоцирует, смешит — и вовсе не злит Чонхо ни секунды. В будущем, как сейчас понимает Чонхо, Уёну вообще будет сложно довести его до той же степени бешенства, что и раньше. Может, только, если тот заявит, что всё это игра — но в это уже даже сам Чонхо не верит. Не с этим неприкрытым энтузиазмом, с которым Уён заменяет руку на его члене своей, раскатывает презерватив и ведёт ею, немедленно возвращая Чонхо в состояние минутной давности. Хуже того: сразу начинает не хватать воздуха, и Чонхо, запрокинув голову, хватает воздух губами. Уён льнёт к нему, не обращая внимания на то, что так ему совсем не хватает места для движения рукой. — Чонхо-я, — шепчет он вдруг слишком поражённо. — Я действительно так тебе нравлюсь? Если бы он сжимал член с чуть меньшей силой, то, Чонхо готов поклясться, нравился бы несколько больше. Но и так всё равно хорошо, и немного боли ему, пожалуй, даже нравится — тоже сдерживает в каком-то смысле. — Конечно, — отвечает он, потому что есть ли смысл хоть что-то уже скрывать? Когда чья-то рука лежит на твоём члене, то уже невозможно лгать этому человеку. Не получится. — И я тебе? Точно так же невозможно лгать в ответ, но Уён и не пытается, только смеётся — тихо, с болезненными нотками. — С первого дня, Чонхо-я, — признаёт он. — С первого дня. И, не давая Чонхо переварить, наклоняется и целует его снова. Во второй раз это уже ощущается иначе — сильнее, с большей страстью, с болью и удовольствием, и Уён снова берёт своё. Неподражаемый, сводящий с ума, он дразняще кусает Чонхо за язык и, сразу отстраняясь, перекидывает через него ногу. — Готов? — спрашивает он. Чонхо не готов, но… но и готов тоже, когда чувствует вновь его тело под своими руками, его гладкую, нежную кожу, сильные мышцы, тянется к ним губами — и не достаёт. — Да или нет? — отстраняется Уён. Снова дразнит. Провоцирует. — Готов, не тяни, — просит Чонхо. Торопит. Ещё немного — и, кажется, он взорвётся. — Иди сюда. Уён всё делает сам: Чонхо лишь поддерживает его на весу, пока тот нащупывает нужный угол, устраивается удобнее и без раздумий и пауз начинает опускаться вниз. — Медленно, — просит он. Чонхо почти его не слышит: в ушах стучит пульс, горло перехватывает и перед глазами плывут круги. Он раньше думал: ну что такого? Ну как подрочить в кулачок, ну чуть получше, и что все в этом находят такого? Отчего теряют голову? Теперь он, кажется, понимает. Нет, физические ощущения сильны, и от этого уже тяжко: Уён тесный, он сдавливает собой член Чонхо, словно задаётся целью выдавить из него оргазм насильно, он опускается всё ниже и ниже, пока, наконец, не прижимается вплотную. Кожа к коже, тело к телу — и всё, вот что находит в этом сам Чонхо. Главное в происходящем то, что это Уён. Чонхо кажется, что его трясёт, что их обоих берёт дрожь, его — от понимания, насколько драгоценен этот момент (и от стараний удержаться, не кончить прямо здесь и сейчас, пока Уён тяжело дышит и, кажется, старается привыкнуть к ощущениям), а Уёна — от наплыва чувств, потому что в его торопливых, судорожных вдохах Чонхо слышатся всхлипы. От этого самому Чонхо постыдно легче терпеть, и он помогает, как может, терпеть Уёну — гладит его в темноте, рисует себе в голове на ощупь его тело, запоминает его изгибы. Под пальцами горячо, жарко, напряжённый живот Уёна твёрд, словно доска; Чонхо трогает его всей ладонью, а Уён почему-то сжимается и болезненно шипит. — Что ж ты такой большой-то… — выдавливает он, заставляя Чонхо лишний раз краснеть. — Айщ, не дави так. Очень хочется спросить вслух, точно ли Уён умеет подготавливаться и какой это у него раз, раз вполне среднестатистический член Чонхо кажется ему большим — или, может, спросить о предыдущем опыте, но даже ему очевидно, что это крайне неподходящая сейчас тема. Поэтому он просто продолжает водить руками, пока, наконец, не тянет его ближе за поцелуем. Возможно, это была ошибка, потому что движение делает что-то такое с членом Чонхо, что ему очень сложно даётся — как укус комара почесать, только гораздо, гораздо, сильнее. Когда Уён целует его в третий раз, Чонхо не выдерживает и еле-еле толкается сам, глубже. — Давай, — подсказывает Уён, когда Чонхо замирает. Пытается шевельнуть задницей, но Чонхо держит его в объятиях, словно тот может сбежать, держит крепко, и вновь берёт дело в свои руки. Отчего-то здесь Уён наконец сдаётся ему полностью, позволяет идти в своём темпе. Отдаёт инициативу и в поцелуе; и если в первые мгновения Чонхо ещё терзают сомнения, всё ли он правильно делает, то потом его ведут лишь инстинкты. Оправдывают себя все тренировки — в том числе те, что заставляет их вечно делать Сан, за что Чонхо ему мысленно благодарен — потому что так, с этого ракурса, с этой скоростью и темпом, которые он незаметно для себя развивает, должно быть тяжело. Обязано — но Чонхо слишком сильно хочет его. Уён стонет тихо-тихо, но это полноценный стон удовольствия, и Чонхо уже гордится собой, пока не меняет случайно угол и неожиданно не добивается гораздо более громких звуков. И всё — всё, его дальнейшие движения подчинены только одному, жизненная цель превращается в очень конкретную цель; в голове — пусто и ни единой мысли. Всё заполняет желание. Отстраняясь, чтобы перехватить воздуха, Уён бормочет что-то беспорядочное ему в губы: имя, признания в том, как ему хорошо, просьбы сделать так ещё — ещё бы Чонхо понимал, как именно, кстати, — но в этой позе он откровенно мешает Чонхо двигаться в прежнем ритме, поэтому Чонхо, ухватившись крепче, приподнимается и меняет их местами. Так проще двигаться, и так, кажется, даже лучше, глубже, сильнее, когда он сам может выбирать амплитуду и силу, когда заставляет Уёна звучать, словно симфония, словно играет на самом совершенном и сложном в мире музыкальном инструменте. Партии уже выстроились в экспозицию, и они неустойчиво движутся, развивают и разрабатывают темы, близясь к захватывающей кульминации. В композиции обычно три части, но до репризы Чонхо в этот раз уже не дотянет. Сообразуясь с музыкальной теорией, ему хочется заставить кончить Уёна, а потом ещё раз, второй, и только на второй кончить с ним — но мечты и реальность совпадают нечасто. Всё, что он пробует, точно так же отражается и на нём самом; точно так же отражаются торопливые прикосновения-поцелуи, что Уён оставляет на его шее. Укус — и вовсе словно шаг в бездну; Чонхо почти теряет связь с реальностью, ускоряясь еще сильнее, под сладкое уёново «ещё». Контрапунктом, сбиваясь, Чонхо выскальзывает при очередном толчке из его тела, и Уён тут же лезет рукой, помогает ему войти снова и снова целует, не давая даже растерянно извиниться за свой позор. Вновь чувствуя себя глупым девственником, Чонхо пытается вновь вернуться к прежнему темпу, но уже куда резче и сильнее, с каждым толчком вдавливаясь в том самое место, что заставляет Уёна издавать высокие и тонкие звуки. Громче. Сильнее. Выше. Три. Два. Один. Чонхо считает, слушая его, слыша его, и Уён срывается именно тогда и именно в тот момент, что и нужно: сжимается изнутри, выдавливает из себя жалкие, жалобные, короткие стоны, и оказывается, что все мысли Чонхо про «перетерпеть и дать кончить ему ещё раз» оказываются бессмысленными, потому что, как бы он ни держался, невозможно выдержать эту сладкую пытку дольше мгновения. Половины мгновения, нет, четверти мгновения уже хватает, чтобы сломаться раз и навсегда. Член Уёна дёргается, выплёскивает горячие, тонкие струйки Чонхо на живот, а Чонхо выплёскивается в него — и это то чувство, которое он не променяет ни на что в этой жизни. Даже выступление на сцене, даже восторг эйтини — ничто не сравнится с растерянным, растроганным, сосредоточенным только на нём одном Уёном. Чонхо вовсе не ожидает нежного прикосновения ладони к щеке. Но вот оно, вот оно — здесь, и Уён тянет голову, прижимается к его губам практически невинным поцелуем. — Спасибо, макдунги. — Он смотрит на Чонхо; глаза в темноте блестят, но выражения лица по-прежнему не видно. Однако в голосе — богатая палитра интонаций, выбирай какую хочешь. Чонхо и выбирает. — Спасибо, Уён-и, — говорит он, имея в виду совершенно то же самое: «спасибо, что выбрал меня». «Спасибо, что подарил мне это». «Спасибо за то, что любишь меня — любишь так». Невозможно не ответить на этот поцелуй своим; Чонхо словно из пустыни к оазису пришёл — и никак не может напиться. Никогда не сможет. Теперь, когда он знает, каково это, каково держать в своих руках настоящее солнце и не гореть в его огне заживо. Или гореть, но всё никак не сгорать. Они обмениваются легчайшими прикосновениями друг к другу; Чонхо прослеживает подушечкой большого пальца изгиб луки этих прихотливо вырезанных губ, запоминает её и вырезает в памяти. Уён, кажется, задаётся целью поймать этими губами его палец и забрать в рот, пока вдруг после какого-то движения не шипит сдавленно себе под нос. — Что?.. — немедленно пугается Чонхо. — Выйди, — торопливо просит тот. — Куда? Уён смеётся, сжимает Чонхо изнутри и ойкает. Только в этот момент до Чонхо доходит, что тот имел в виду, и он медленно, с совершенно… невозможным звуковым сопровождением вытаскивает член. Забытый презерватив сам собой пытается сползти, и Чонхо с неприязнью придерживает его пальцами, а потом и вовсе снимает и держит в руке. Грязный живот начинает холодить, и Чонхо замирает, пытаясь понять, что с этим делать — и вообще делать. Будет ли нормально, если он сейчас встанет и сходит в ванную? А если дойдет до мусорки в углу комнаты? А потом что, возвращаться обратно и ложиться рядом? В глубине души он догадывается, что это типичные волнения девственника, что всё это от неопытности — но из-за нервов и Уён вдруг тут же начинает казаться чужим и незнакомым, даром что его сперма размазана у Чонхо по всему животу. Это вот такие противные ощущения бывают, когда оно на один раз, да? Чонхо не нравится. Даже если любой секс приносит такое удовлетворение, несмотря на личность партнёра — всё равно не нравится. Чонхо думает, что в дальнейшем будет избегать случайных связей… …и Уёна, видимо. Уён под ним шевелится и вдруг тянется куда-то в сторону. Довольно хмыкает и — Чонхо не верит своим ощущениям — принимается именно ему, не себе, вытирать живот комком какой-то ткани. — Что ты делаешь? — вырывается у него изумлённое. Уён удивляется не меньше: — А ты хочешь так и остаться, что ли? — И хихикает: — Ну если хочешь, я могу на тебя подрочить ещё разок. Только поверь на слово, оно потом засохнет и будет неприятно чесаться. Чонхо не спорит: он знаком с миром ночных поллюций и абсолютно наиотвратительнейшим ощущением застывших, заскорузлых комочков спермы в трусах с утра. Но он спрашивал не об этом; хотя теперь его вопрос кажется совершенно дурацким, и понятно, почему Уён так удивился. Закончив с его животом, Уён возит тряпкой по себе, отбрасывает её куда-то в сторону, отбирает у него презерватив и бросает туда же — а потом вдруг удовлетворенно поворачивается на бок. — Ну? — фыркает он спустя долгие мгновения, за которые Чонхо снова успевает начать грузиться, что ему делать и что будет дальше. — Ты меня обнимать будешь или нет? Или всю ночь сторожить собрался? Чонхо неоднократно видел, как другие мемберы — ещё будучи трейни, да и после тоже — спят друг с другом в одном постели, причем, по большей части, совершенно платонически, в поисках человеческого тепла, но сам никогда не делал и этого тоже. Сегодня Уён разом собирает бинго, заставляя — даря — его пробовать то, что, Чонхо в глубине души думал, ему не попробовать никогда. И уж тем более не с Уёном. В приступе внезапной нежности Чонхо придвигается ближе и утыкается носом ему в загривок. В его руках Уён сворачивается в какой-то клубок — подтягивает ноги к груди, горбится, словно пытается стать как можно меньше и спрятаться в объятиях Чонхо. От Уёна пахнет потом, сексом — и самим Чонхо. Почему-то успокаивает, как будто этот запах останется с ним навечно и все вокруг будут знать, что Уён был его, что именно Чонхо брал его этой ночью, и не посмеют покуситься на то, что принадлежит ему. С этой мыслью — «моё» — Чонхо крепче сжимает руки и довольно закрывает глаза. Прохладный воздух омывает остывающее тело, но рядом с Уёном тепло — но всё равно, спохватываясь, он приподнимается и на ощупь стягивает за свисающий конец с койки Уёна одеяло. Замёрзнет ещё, заболеет — что Чонхо тогда делать? Вот теперь, решает он, укрыв уже совершенно бессознательно сопящего Уёна, можно и расслабиться. Покой приходит быстро, туманом расползается по разуму, расслабляет и утягивает Чонхо в разноцветную бахрому сновидений, в каждом из которых его встречает Уён. Во сне и наяву. Просыпается Чонхо неожиданно в хорошем настроении, словно получил в подарок то, что давно хотел, словно вот-вот случится или случилось уже что-то хорошее. Но сначала он открывает глаза и видит тёмную голову на своём плече, а уж потом вспоминает. Уён тихо сопит себе под нос; будить его бесполезно. Судя по тому, что солнце всё ещё заглядывает в комнату, на часах не больше семи утра, и в такое время по собственной воле Уёна, особенно явно не спавшего в последние дни нормально Уёна, не поднять просто так. Чонхо же, наоборот, почему-то ощущает себя полным сил и готовым на любые подвиги и свершения. Расписание у него стартует лишь с полудня, но обратно засыпать не стоит и пытаться — на душе слишком хорошо и тепло, и не лежится спокойно. Плюс, честно говоря, Чонхо ещё и жарко. Солнце, Уён и одеяло — отличное сочетание, но не в самом начале корейского лета. Хочется в прохладный душ, хочется пить — но очень не хочется просто так уходить от Уёна. Дело даже не в том, что Уён может проснуться и подумать, что Чонхо ушёл — что за романтический бред — а в том, что ему просто не хочется уходить. Но спящего Уёна тащить с собой ещё более бредовая идея, и потому Чонхо кое-как как высвобождает руку и заставляет себя встать. Одного. Уён скулит что-то во сне и недовольно натягивает одеяло на самый нос. И как ему не жарко, поражается Чонхо, но замирает, разглядывая его, застывает, словно во льду — навёрстывает вчерашнюю темноту. Запоминает заново уже знакомое лицо, рассматривает покраснения на подбородке и жалеет, что не побрился вчера — но кто же знал? Уён точно будет обижаться из-за раздражения и мелко мстить — хотя теперь, пожалуй, у Чонхо есть, чем мстить ему в ответ. Уён красивый. Уён его, напоминает себе Чонхо, только лишь неимоверным усилием воли заставляя себя отвернуться прочь и, дотянувшись до трусов, выйти из комнаты. Ему слишком многое хочется сделать с этим человеком даже во сне — но это неправильно. Никакое чувство собственнической принадлежности не даёт ему права делать то, на что Уён по умолчанию не давал согласия. Даже, к сожалению, целовать. Правда, тут даже проще: Чонхо хочет чувствовать его реакцию на каждое своё действие, получать отклик — и ему неинтересен Уён как красивое лицо и задница, которыми можно любоваться и на которые можно дрочить. Нет, его интересует Уён как хаос, как огонь и стихия — а хаоса нет, пока Уён спит. Хаос спит тоже. Чонхо сонно тащится на кухню, к холодильнику, потому что ему кажется, что если он не выпьет что-нибудь ледяное прямо сейчас, то расплавится и растает, и останется в коридоре испаряющейся лужицей — но не доходит и замирает в проходе. Несмотря на дикую рань, на кухне вовсе не пусто. Сонный, недовольный Сан тянет кофе; Сонхва, положив голову ему на плечо, дремлет, а чашка перед ним уже — или ещё — пуста. Напротив, нахохлившись, сидит недовольный Ёсан и ест мюсли — и оба они, и Сан, и Ёсан, оборачиваясь, вперяются в Чонхо пристальными взглядами. Тишина. — Я… — слишком громко начинает Сан, но тут же затыкается, морщась, косится на игнорирующего любые звуки Сонхву, и, кашлянув, заговаривает снова куда тише. — Я рад, что вы помирились, Чонхо-я. Откуда они знают? Чонхо подозрительно морщится. И интонации у Сана такие, что, кажется, вот-вот за этим последует какое-то «но». — Но… — а это продолжает Ёсан. Тоже хмурится: — Но я бы предпочёл бы не знать, как именно. — Все мы предпочли бы не знать, — заканчивает Сан. Яд в его голосе можно черпать ложкой. — «Макдунги-я». Последнее — точно цитата, и Чонхо ощущает, как краснеет. Он вовсе не собирался стесняться Уёна — но абсолютно точно не собирался демонстрировать напоказ все аспекты их личной жизни. — И шею замажь, если куда-то будешь выходить, — добивает его Ёсан контрольным, совершенно по-уёновски хихикая ему вслед, когда Чонхо торопливо уходит в сторону ванной, чтобы посмотреть в зеркало. Вид… н-да. Консилера, тональника и тому подобного Чонхо потребуется тонна — или, возможно, просто придётся надеть одежду с высоким горлом, потому что даже тонна косметики не поможет. Уён оторвался на славу: по шее и груди Чонхо можно с лёгкостью составить его стоматологическую карту и сделать вывод, что, кхм, сосать тот умеет. Хотя Чонхо тут же прогоняет из мыслей эту формулировку как совершенно неуместную — только ещё одного стояка, пока Уён спит, ему не хватало. Интересно, а дрочить, пока Уён спит — это нормально? Или Чонхо обязан его будить каждый раз, или терпеть, пока не проснётся? Пока Чонхо решает терпеть. Душ, тем более прохладный, никто не отменял. Может, хоть это заставит его перестать так дико краснеть и отвлечёт от мысли, что, кажется, все остальные слышали их… примирение. А плевать, вдруг думает он, открывая воду. Плевать. Зато будут знать, что всё, что Уён занят, зато не нужно скрываться от своих — пусть Чонхо даже и не собирался — плюсы всегда есть. Вдобавок, даже несмотря на то, что сам он игнорирует их шутки, но Уён-то ответить способен, и Чонхо буквально горит желанием хотя бы в этот раз побывать на другой стороне и насладиться самому. Хотя что-то ему подсказывает, что все не будет так просто — и в этом он убеждается, вернувшись в спальню. Уён каким-то чудом уже проснулся, и его довольный, громкий голос слышен с кухни — хотя слов не разобрать, если не прислушиваться специально. Чонхо и не прислушивается. Вытираясь на ходу, он подбирает с пола свои мятые брюки, складывает их, находит скомканную футболку — к слову, коллекционную, дизайнерскую, ручного изготовления, в единственном экземпляре — и встряхивает её, собираясь также аккуратно сложить. Взглядом он натыкается на огромное, прямо на груди, на чёрной ткани, отлично различимое грязно-белое пятно засохшей спермы и рычит от злости. И почему он думал, что хоть когда-нибудь окажется на другой стороне? — Это была моя любимая футболка, Уён-а! — орёт он во весь голос, пользуясь тем, что так и не закрыл за собой дверь. — Всегда пожалуйста, джаги-я! — отзывается с кухни тот, и следом Чонхо настигает громкий взрыв смеха. Айгу. Нет, всё, так просто Чонхо этого оставлять не собирается. Сначала укус на шее, причём на самом видном месте, а теперь это? Нет уж, будь сейчас этот эфир снова, Чонхо с полным правом бы на то вновь написал его имя! И после эфира бы вытрахал бы ему всю душу так, чтобы Уён не то что сидеть — стоять бы ещё ближайшие дни не смог бы! Впрочем, последнюю угрозу Чонхо никто не мешает исполнить и так. То есть, возможно, Ёсан бы помешал, но он сидит на кухне и — и пусть сидит себе дальше. Не стесняясь зрителей, Чонхо врывается к ним на кухню, все ещё возмущённо потрясая футболкой, а потом, лицом к лицу сталкиваясь с довольным, как слон, Уёном, зло отбрасывает её в сторону, привычно уже взваливает Уёна на плечо и уносит в сторону спальни. Нечего тут. Его.