кто господь твой?

я хотела бы тебя, как тогда, обнять но для этого придётся тело раскопать.

      в мае погода стояла ясная, тихая, под стать ей было и настроение, — безмятежное, тёплое. чирикали воробьи. яркий и солнечный свет освещал монастырь. жар и блеск начал постепенно сменяться прохладой; вдалеке виднелись надвигающиеся тучи. стройные, возвышающиеся стволы орешников, видневшиеся на горизонте качались из стороны в сторону.       в голове же царил полнейший сумбур, рассудок и ясность мысли возвращались урывками. ей срочно необходимо полностью сосредоточиться на послушании и помощи батюшке николаю.       он стоит рядом, безбородый и хрупкий. священник едва ли выглядел старше ее на целых два десятка. анемично бледный и тощий, подрясник без пояса и набедренника висел на его плечах грузным мешком. вечно с крестиком и евангелие в ошпаренных руках. это навевает улыбку. — батюшка, а зачем вам два креста? — мне его подарил отец погибшего солдата, — в профиль были видны его тонкие черты лица с ярко выраженными шрамами, что совсем его не портили. густые чёрные волосы и туманный меланхоличный взгляд, — попросил молиться за сына.       в тот день у пруда заворожённо следя, таня ощутила странное волнение, и то, как перехватило дыхание. сердце от этих слов глупо ёкнуло в груди, как бывает, когда чего–то не ждёшь, чего не случалось уже много лет.       тихий щелчок, звук открывающейся двери и скрипучий голос монахини — бессовестно вырвал из неги воспоминаний. он звучал мягко, но убедительно. говорила она всегда мало, но каждое ее слово было обдумано и имело большой вес для монастыря. — ваше преподобие?       николай учтиво отходит. долгое шептание, но в одно мгновение всё стихло и замерло. через несколько секунд священник глубоко задумался, а затем встревоженное выражение промелькнуло на его благородном лице. — матушка серафима, распределите обязанности, организуйте лазарет. а ты, танечка, ступай за мной.

***

— отец, фельдфебель петр иванович аверьянов к вашим услугам, — не смотря на внешний вид, усы были аккуратно подстриженные и блестели на солнце от масла, — пожал бы руку, не будь она нашпигована свинцом.       прекратив ковылять и сутулиться, мужчина, шедший впереди всех, оказался крайне высоким. выше, пусть и на пару сантиметров, самого батюшки. он шутливо кланяется и перед взором открывается жуткий вид на всё, что осталось от роты: человек сто, из которых большая часть даже не доживет до следующего утра. многих тащили на спине, тех, кому повезло чуть меньше — на импровизированных носилках.       измождённое тело, видневшееся из-под рваной, грязной рубахи петра ивановича, вызывало жалость и заставляло потрясённо выдохнуть, но лицо по–прежнему было сосредоточенно и серьёзно оживленно происходящим. на его белокурой, курчавой голове не было фуражки, зато на плечах был мундир с золотистыми погонами.       глаза, сверкавшие синью балтийского моря, придавали его лицу что–то необыкновенно притягательное, вызывающее симпатию с первого же взгляда.       батюшка подхватывает ближайшего солдата и ей хватает одного лишь взмаха руки, чтобы все понять.       фельдфебель с трудом стоял на ногах, полностью опираясь на винтовку, так что послушница вовремя успевает подхватить его под здоровую руку. резкое движение вызвало вспышку боли, заставляя мужчину нечленораздельно шипеть от боли на ухо, но исправило положение.       тяжёлый и пахнет морской солью.

***

      дождя не было, но аверьянов слышал, как под подошвами солдатских сапог по сих пор хлюпала грязь — земля, перемешанная с кровью. это напоминало о слякоти, мерзкой и чёрной, в которой они провалялись с неделю. следствие проливных дождей, что продолжало тревожить всех сыростью. природа оказалась куда страшнее немецких пуль.       доковыляв до ближайшей койки, его усаживают. мужчина в полной мере ощущает, как промок до нитки, когда холод начинает пробирать до самых костей.       всплывают из сизой дымки воспоминания о бессонных ночах в траншеях, когда время тянется вечность, а мысли, как тараканы, без остановки ворочаются в голове, не давая покоя. усталость, которая сейчас охватывает тело, кажется ничтожной по сравнению с той усталостью, которую он испытывал.       бессонница стала проклятием. она, как тень, нависала над ним и сгущалась.       но один–два глотка самогона из алюминиевой фляги кардинально меняют ситуацию, придают сил, заглушая не только боль, но и недовольство приставленной к нему послушницы. совсем зеленая.       снимая сапоги, видит болотную воду, которую так и не удосужился вылить. но сейчас то, что в разбитой, стоптанной от многолетней носки, обуви хлюпало, не имело никакого значения. единственное, что беспокоило — рука, наконец–то перевязанная и обработанная. ампутация обошла его стороной. по привычке вновь тянется к фляге, пока маленькая, девичья ручка не ударяет по тыльной стороне ладони, прикрикнув: — соблюдайте постельный режим и прекращайте упорно игнорировать мои просьбы! — хорошо, хорошо, — капитулируя, петр иванович внимательно прислушивается к ее голосу. он звенел как колокольчики, заставляя очаровано и невольно улыбаться в ответ, щурясь — я постараюсь уснуть, но не вечным сном. не схорони, раньше времени, сестра.

***

      вокруг него свистели и щёлкали пули, вместо сослуживцев — родные. в одном окопе.       в ушах эхом гремели яростные крики противников. в нескольких шагах немецкие солдаты вылетали из сёдел, а на них сверху падали раненые лошади, что жалобно ржали и висли в своей упряжи. абсолютно всё заволокло клубами пыли.       шум ужасно бил по нервам, а к воплям злобы и страха, добавились стоны умирающей матери. он краем глаза видит, как вдалеке внезапно поменяла поведение кошка, убегая с поля боя. верный сигнал, который он слишком поздно заметил.       петр иванович подскакивает с криками, хватаясь на горло. в воспалённом воображении кошмар еще жив, но с каждой секундой он начинает растворяться под давлением реальности. послушница мгновенно замечает его пробуждение, но даже в её присутствии фельдфебель ощущает остаточную тревогу.       в лазарете пахнет чистотой и горьковатыми лекарствами. среди расписных стен и чистых простыней, он отчётливо слышит, как его дыхание сопровождается чужими, тихими стонами и шепотом. кто–то устало смотрит в потолок, пытаясь собрать воедино разбросанные мысли, кто–то увлечённо рассказывает о произошедшем, бурча под нос и замирая время от времени.       для себя отмечает: он стал чрезвычайно чувствительным к звукам и свету. каждый шорох, будь то суетливые шаги монахинь или скрип кровати, пронзает его насквозь, а солнечные лучи оставляли ощущение ослепительной боли. неимоверно печёт. он закрывает глаза и прикрывает уши, но даже это не уменьшает дискомфорт.       послушница касается лба проверяя на наличие жара. — кошмары, — осипшим голосом признается фельдфебель, — как давно я? — с пару дней, подать обед?       ответом послужило громкое урчание; от страшного приступа голода живот свело, а кишки узлами завязались. от пережитого напряжения пальцы рук слегка подрагивали, поэтому послушница любезно кормит его с ложки. — боитесь смерти?       брови поднимаются, удивляясь спонтанные распросам. он в задумчивости пригладил усы. хорохорится. — некогда, — цинично усмехается, облизывая искусанные губы — после цеппелинов страх смерти вовсе улетучился. — почему? — страшнее летящих от взрыва рук и ног я пока ничего не видел.       отправляя в рот очередную ложку манной каши, ее пара глаз внимательно разглядывала больного с ног до головы, изучая каждый сантиметр. после того как к нему вернулось сознание — он медленно, но верно шел на поправку. за пару недель рука восстановилась без каких-либо последствий. вид перестал быть болезненным. — господь уберег вас. — меня уберег штык на мосине.       она дует губы и хлопает ресницами от возмущения, оскорбленная колким замечанием. смешные веснушки как будто сердились вместе с ней. аверьянов еле сдерживал рвущийся наружу смех, подмечая схожесть с покойной матушкой. такая же праведная и убежденная.       из–за ширмы слышится громкое: — татьяна! — отдыхайте, мне пора. — неужели я теперь всегда буду таким?       петр иванович вклинился в беседу и бесцеремонно хватая за руку, тянет назад. его вопрос по–прежнему остаётся без ответа. — я буду ждать вас, сестра.

***

      начало июня, заготовка дров. изнурительная работа на огороде.       стоя в тени, сцена разворачивающаяся перед батюшкой николаем оказалась крайне занимательной. прихожанка хотела отнести ведерко с водой, помочь, но танечка не дала. — зачем тяжести несете? вы же старенькая, вам самой надо помогать, бабушка!       в самом деле, танечка чересчур великодушна и бескорыстна. этим она и привлекла его внимание.       священник давно честно признался себе: иногда он злоупотребляет ее добротой, упрашивая помочь только для того, чтобы насладиться ее обществом. но даже после откровения, все же позволял продолжать себе эти моменты слабости и эгоизма. правда, с каждым разом желание взять послушницу за руку, погладить ее волосы или обнять душит гораздо сильнее предыдущего. благо совесть и вера вовремя останавливает его.       он содрогается от превозмогания, борясь с самим собой и отрицая те дурные мысли, которые иногда всплывают в его уме. несмотря на все свои плотские порывы, искренне надеется, что танечка простит его за грехи и когда–нибудь увидит настоящие чувства, что гораздо глубже, чем просто желание провести время в ее компании за евангелие.       николай, пытаясь разобраться в себе, совсем упустил ее фигуру из вида. но стоило найти — стало тяжело на сердце от ревности. немыслимо.       послушница, как заворожённая, наблюдала за тем, как сильные, ярко выраженные мышцы фельдфебеля перекатываются под загорелой кожей в такт его неторопливых движений. они блестели на солнце, заставляя то и дело жмуриться. рубаху с мундиром он снял, небрежно развесив на заборе. рука зажила, а работа почти была закончена. замахивается и последний пенек раскалывается напополам.       между ними, по всей видимости, завязывался небольшой диалог. не в силах больше подглядывать, а тем более подслушивать, николай стремительно возвращается в монастырь. нужно отмолить грехи.

***

— как служба?       он давит в себе самодовольную улыбку. все–таки заинтересовал.       служба без хорошего не обходилась. иногда, сугубо в зависимости от настроения, он позволял себе утренний осмотр превращать в издевательства с непредсказуемыми придирками. закончив с дровами, он подхватывает винтовку, начиная чистить и смазывать. не забывает и напустить на себя крайне важный, незаинтересованный вид. — никак, — затягиваясь сигаретой, издевательски выдохнул в её веснушчатое лицо очередное облако сизого дыма, — если б не засела, не пришлось бы отлеживаться. — скучаете? — война постоянно с тобой, куда бы ты ни пошел.       он смотрит на нее снизу вверх, кровь приливает к щекам. мимо проходит монахиня: — оденьтесь! — матушка серафима, ревнуете?       гогочет, демонстрируя перевитые венами сильные руки. таня глупо, смущённо хихикает, напрочь забыв о том, где находится, пока фельдфебель продолжал глядеть вслед уходящей монахини. — ябедница.       слишком уморительно наблюдать за бойким петром ивановичем, что лишь рад кого–нибудь да вывести. слишком не хотелось уходить, больно хорошо и тепло было внутри рядом с ним.

***

      прохладный ветер разносит аромат свежескошенной травы, перебивая летний зной, пока дождливые облака скользят по небу. во дворе, погруженная в свои мысли, у пруда сидит послушница. тишина прерывается лишь далекими голосами монахинь и звоном колоколов.       она вытащила из сумки через плечо свой толстый альбом для рисования с карандашом и принялась делать наброски. чужие, осторожные шаги затихают, стоит с невиданной преданностью устремить взгляд на рисунки. внезапно тихий хруст сухой ветки под его ногой обрывает молчание, заставляя послушницу встрепенуться. — опять вы. — мне казалось мы давно перешли на "ты", тань.       аверьянов берет ранее отложенный от испуга альбом, начинает густо штриховать. сначала схематично купола, а после в нижней части листа подробно, с мелкими деталями, лошадей на поле. ее восхищение заставляет его улыбнуться, но на лице мелькает тень грусти. он вкрадчиво произносит, когда с рисунками было покончено. — нам нужно поговорить.       таня хватает лежавшую в сторонке сумку и молча удаляется в сторону небольшого, узкого коридорчика. оставляя его в недоумении. оставляя его с мыслями и альбомом в руках.       ворочаясь ночью, в который раз, ей стало стыдно за их жадные, спонтанные поцелуи и ласку. но ещё больше смущало то, что монахини могли случайно увидеть их. а что если батюшка николай узнает о их связи?

***

      страшная сила навалилась сверху и она впечаталась в прохладную стену. чётки упали на пол. — долго собираешься бегать от меня? отрицать свое природное естество?       пока холодные пальцы сильно сдавливали горло, петр иванович вновь громко рявкнул: — что есть грех, таня? насколько греховно и пагубно лгать? что если твоя дурная привычка не спасет отца от неминуемой, душевной гибели?       она всеми силами старалась избегать встречи с ним целый месяц, но когда встречалась, не отказывала в своей детской улыбке и любезном слове. хоть после и чувствовала, как он кидал пронизывающие взгляды ей в спину, стоило отвернуться и поспешно удалиться.       она не могла сбежать вместе с ним. что–то держало её в монастыре. или кто–то.       сейчас же один лишь вид, отрывистый разговор, жест выдавал в нем злость, к которой прибавилась крайняя раздражительность. кажется, пришёл конец его терпению. — или ты хочешь, чтобы я рассказал обо всем коленьке?       смеется, но ей было не до смеха; угроз терпеть не могла всей душой. она тут же, не медля ни секунды, отвесила хлёсткую, звонкую пощёчину. удар обжигал ладонь да щёку, отзывался знакомым жаром в груди. дьявольщина. — лябзя!       вновь замахивается, но он тут же перехватывает руку ещё на старте и гадко целует, притянув к себе. слишком плотно. таня томно вздыхает и потупив взор, кусает. когда она почти перестала сопротивляться, отчётливо ощущает, как тепло мужских рук сменяется прохладой. сильнее, чем он, её пугало неистовое, почти обжигающее, желание.       петр иванович выразительно, не мигая, посмотрел тёмно-синими глазами. одарил взглядом, которым сумел пошатнуть её веру. он крепче прижал к себе, тяжёло дыша. — я же вижу как ты мечешься, — он медленно одной рукой разжимал пальцы, не торопясь, желал почувствовать биение; второй же откровенно лапал между ног, — решайся.       он отпускает и от неожиданности послушница тихо падает к ногам, поднимает голову и сквозь слёзы покорно шепчет: — аверьянов.       приступ гнева, рано или поздно, как обычно бывает, наконец–то перетек в умиротворённое состояние — в чувство милости и всепрощения. потому он, довольный, понимает ее без лишних слов и подхватывает на руки.

***

      летом путь к кельям всегда сопровождался монотонным жужжанием насекомых и шелестом листьев. но сегодня в воздухе витало что-то иное — невнятный шепот и, кажется, стоны? что могло случится во время послушания, тем более в монастыре, где обычно царило молчание и полное уединение?       в голове то и дело неосознанно возникали обрывки потеряных воспоминаний.       время уборки урожая почти всегда совпадало с самой дождливою погодой. урожай оставался в полях благодаря ливням, непрерывно идущим с августа месяца до глубокой осени. в это холодное время, кроме утра и вечера, он находил укрытие среди высоких зарослей полыни. там ему, тощему мальчонке с побитыми коленками от множества падений за что неоднократно отчитывала строгая бабушка, на удивление было тепло и сухо.       сейчас же, август, разгар сезона работ на огороде и все были заняты на улице.       подходя ближе, рука, касаясь ручки собственной кельи, дрожала незаметно, как будто предчувствуя. оттуда пробивалась полоска тусклого света. приоткрытая дверная щель стала чуть шире.       первое что бросается в глаза — женский подрясник на полу, а недалеко от него апостольник. примечает небольшой узелок со всем необходимым. голоса вызвали лёгкий гул, когда же понимание пришло, припухшие глаза загорелись ужасом.       стук бешено колотящегося сердца шумно отдавался в ушах, ноги подрагивали, а воля исчезала, подчиняясь чужому захлёстывающему, затягивающему в тягучую трясину чувству похоти.       в просторной комнате с высоким потолком царил полумрак, лишь тусклый свет лампад освещал лики старинных икон. всегда когда он молился за маленьким оконцем под потолком пробивался рассвет. сейчас же — закат. у стены стоит скрипучая, металлическая койка. она нетронутая и аккуратно застеленная белыми одеялами. на стуле висел мундир, рядом винтовка. и стол.       его танечка извивалась в чужих руках в его комнате, на его столе. подаренные им чётки лежат рядом.       петр иванович насточиво целовал грудь и шею, в особенности зведочки–родинки. он видит как ее мышцы тянет; ноги подрагивали, а всё нутро скрутило узлом. острые колени послушницы подёргивались вслед за грубыми толчками фельдфебеля. будучи не в состоянии сопротивляться, снова послышался глухой стон, сдавленный. словно раненный зверь, она извивается, то хваталась за плечи, то прислонялась к ним, пока щёки пылали огнём. руки царапали спину, оставляя кровавые полосы, в попытках достать до сердца.       мужчина на мгновение замер на нежном изгибе бедра, и вдруг стиснул соблазнительную, округлую ягодицу, что притягивала не только его внимание. немного ослабив свой натиск, ухватившись, приподнял чуть вверх и очутился сверху неё поменявшись тем самым с ней местами.       в конце концов он обращает свое внимание на священника, стоящего всего в семи шагах от них.       лицо украшала победоносная ухмылка. он твёрдо смотрит прямо в глаза с неожиданным вызовом. сейчас они жутко горели и казались абсолютно чёрными.       тело не слушалось, всё расплывалось, как в тумане, а петр иванович продолжал двигаться в остервенелом темпе, не останавливаясь. игнорирует мольбы послушницы, что неосознанно двигалась ему навстречу. — присоединитесь, батюшка?       происходящее начинает казаться бесовщиной — уж очень повадки напоминают повадки лукавого. непростая ситуация, требующая правильного решения от человека очень крепкой веры.       но внутри бушует пожар. схожий с тем, когда он обжигая руки, выхватил из пламени и уберег от неминуемой гибели несколько икон. позже понял по единственной травме, полученной им в тот злосчастный день (шеренги больших ожогов до плечей и жутковатых на лице), серьёзность произошедшего. но тогда не было дела ни до пожара, ни до техники безопасности. лишь сидя в келье, николай с глубочайшим облегчением всхлипнув, поблагодарил бога за защиту.       неужели все ради того, чтобы неправедный грешил на глазах у висящей в углу святой богоматери, не забыв перед этим показательно трижды перекреститься? неужели даст слезам волю, после всего пережитого? — о господь, оказывается ее в жар бросает, когда кто–то со стороны смотрит, — он медлил с продолжением фразы, словно оттягивая каждую минуту, наслаждаясь внутренней агонией — судорожно сжимается изнутри, как например, сейчас. — замолчи, богохульный. — коля, а ты знал, что она оказалась той ещё развратной плехой, которая любит, чтоб её иной раз да придушили?       николай тряхнул головой, будто пытаясь прогнать тщетные попытки задеть и гадкое наваждение. оно то и обнажало всё то, что случилось в самом неприглядном свете.       фельдфебель натягивает портки, даже не глядя на послушницу. она, готовая разреветься, лишь стыдливо прикрывается руками. на нежной талии остались красные отпечатки пальцев от грубой, крепкой хватки.       от отвращения передергивает. — мне повторить? — терпеливо, но на грани, продолжает учтиво настаивать — ступай прочь. — иначе что?       шум и гам. между мужчинами явно завязалась нешуточная разборка, грозившая перерасти в настоящую потасовку. первым замахивается и бьёт фельдфебель. — и познаете истину, и истина сделает вас свободным.       всё происходит в один момент. секундное замешательство на лице фельдфебеля и сложенные домиком светлые брови. обоим хватает полсекунды, чтобы взвесить свои шансы.       священник крепко схватив, направляет на аверьянова поддутый ствол старой винтовки. они оба знают, что она заряжена.       кажется, для петра ивановича жизнь ощущалась странно в этот момент. николай готов покляться, что перед пустыми глазами промелькнула былая, фронтовая жизнь. если это вообще можно назвать жизнью.       когда же фельдфебель накинулся на него, он по инерции нажал на спусковой крючок и гром выстрела оглушил всех. запахло порохом. аверьянов не успевает ничего сказать. он от него и не требует никаких объяснений, никто не нуждается в его лживом раскаянии да притворстве.       мосина, лягнулась прикладом в плечо, как дикая лошадь. случайные капли крови на лице тани почти не отличаются от веснушек, такие же густые и частые.       одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: петр иванович мёртв – убит наповал, в грудь. но батюшка делает еще три точных выстрела в упор. то ли происходящее отрезвило, а то ли просто пелена с глаз упала. руки – как не свои, указательный палец застывает у металлического курка.       несколько секунд он в шоке смотрел на него, потом наклонился и отложил винтовку. дрожащими пальцами коснулся её щеки.       вздрагивает. грудь, вся в багрянных засосах и укусах, вздымалась порывисто, неровно. вслед за ней покачивается серебряный крестик. чем дольше она находилась в келье, тем сильнее её трясло от ужаса, холода и страха; сердце бешено колотилось. по лицу катились горячие слёзы. у неё даже не было сил стереть их. что уж говорить про молитвы: горло сжалось, язык не слушался, слова застревали во рту. руки и ноги были ледяными. она думала, что вот сейчас точно умрет. либо от его рук, либо от зарождающегося понимания, что начинало потихоньку гложить разум.       николай делает несколько шагов до стула, подхватывает и накидывает на девичьи плечи епитрахиль.       а он ведь был готов взять ответственность и сделать то, что ей даётся тяжело; успокоить и прижать к груди, чтобы выплакала все горькие слезы; и даже увидев уродливую часть — все равно остаться рядом.       священник наспех вытер лицо тыльной стороной руки, скорее размазывая пот, слезы и кровь, нежели стирая их. — танечка, кажется, поздно горячо молиться о том, чтобы господь не попустил ничего такого в твоей жизни, — он кротко целует и закрывает ей глаза, — я люблю тебя.       теперь он спокоен. она слышит как он отходит, больше не съёживается от звука и без колебаний спускает курок. последний, пятый, выстрел.       полное опустошение, словно внутри и души нет никакой. как и бога.       в повисшем зловещем молчании секунды спустя слышались лишь всхлипы послушницы, которая по-прежнему сидела на столе. с закрытыми глазами и резными, спасительными чётками в руках. они медленно качаются в руках над двумя телами у ног — с севера на восток, застыли и неспешно качнулись обратно.

***

      вместо забытья раздается вопрос. — кто господь твой?