No time to die

Он переводит на меня стеклянный взгляд своих голубых глаз, сжимая до синяков тонкие пальцы на моём запястье. Я чувствую толчок, и в уши бьёт звук глухого удара, с таким звуком падает тело, когда ему больше нечего терять и кто-то решил за него всю дальнейшую судьбу. Так падает дерево, когда так некстати начавшаяся гроза застаёт его на окраине леса коротким ударом тока сквозь свинцовые тучи. Так звучат его шаги, съедаемые потёртым ковровым покрытием отеля на очередном задании, когда он снова забывает, что такое личное пространство, барабаня в дверь моего номера. Я упираюсь уставшим взглядом в стену, выискивая в замысловатом узоре обоев что-то закономерное. Закономерность успокаивает. Исход просчитан, предельно прост и ясен, и ты тешишь себя последней надеждой, трепещущей на кончиках пальцев, пока ты сидишь у постели умирающего, или бежишь под градом пуль. Надеждой на то, что в этот раз ты точно готов. Ведь время отмерило и отрезало тебе достаточно, чтобы пережевать. Переживать. Рисунки перед глазами наплывают друг на друга яркими пятнами на воспалённых обрывках сознания. Я прикрываю глаза. Закономерность. Он любит кофе без сахара, но с молоком, горячий, но не обжигающий, оставленный ровно к 7 утра на тумбочке возле его постели. В его чемодане четыре белых рубашки, три костюма тройки, две пары лакированных туфель, бельё, набор для бритья, Достоевский в обложке с пятном в правом углу от разлитого кофе, оружие, шприц со снотворным, поддельные документы, солнцезащитные очки, гель для волос и фотография московского Кремля, спрятанная между жёлтых страниц с замысловатыми подписями, написанными не его рукой. Он пахнет табачным дымом, цветущей полынью, землёй, дождём, стекающим по загривку за шиворот рубашки холодным майским днём и упущением. Отсутствием возможностей. Он любит, когда его отросшие черные кудри пропускают сквозь пальцы, слегка сжимая у самых корней. Когда влажные поцелуи остаются на нежной коже шеи ярко красными пятнами, расцветая под толстой шерстью водолазок цветами разделенной на двоих страсти. Когда зубы смыкаются на острой челюсти, а руки на его шее, перекрывая доступ кислорода. Когда язык скользит по его пересохшим раскрытым в мольбе и удовольствии губам. Он откидывает челку с голубых темнеющих глаз, когда шершавый язык скользит вдоль внутренней линии бедра, обжигая чувствительную кожу хуже раскаленного железа пыточных. Он вжимается телом в тело, кожей к коже каждый раз так, будто он последний, и в его глазах снова пробегает бешеной ланью страх, скрываемый в глубине его волнующихся душевных вод. Он молчит, когда ему хорошо. И когда ему плохо. Обжигает горячим шепотом, впиваясь ногтями в толстую кожу спины и образом в подкорку. Он подпевает Careless whisper, почти умоляя, поднимая глаза к потолку и сжимая губы в ровную линию. И молится каждое воскресенье, склоняя голову и преклоняя колено перед Девой Марией. Он чертовски заразительно смеётся, когда пузырьки шампанского лопаются на кончике языка и пухлых губах, накрытых моими в очередном поцелуе. Он ненавидит нечестность. И, может, немного себя. Немного мир. И это странное чувство между нами двумя. Пьёт виски, вино и апельсиновый сок на завтрак. Ест яичницу из четырех яиц, спит на левой половине кровати, держит руль одной рукой, когда водит, принимает в подарок только лилии, закусывает губу, когда читает, носит очки и покупает магнитики из путешествий. Любит. И я знаю , что с тем звуком, который всё ещё отдается у меня в ушах, падают ему на плечи небеса, которые он больше не в силах удержать, потому что он не один из атлантов. Он всего лишь человек. Он просит верить, что любит. Просит открыть глаза, бьётся кулаками в пока ещё вздымающуюся грудную клетку, и его слезы расползаются вместе с кровавыми пятнами по моей рубашке, оставаясь отпечатками на его ладонях, пытающихся остановить это чёртово кровотечение. Шепчет слова последней молитвы над ухом, гладит мокрыми липкими от крови руками по бледному лицу, по закрытым глазам, оставляя рубиновые капли на трепещущих ресницах. Говорит, что не время умирать. Хотя сам прекрасно знает, что ничего никогда не бывает вовремя. Только закономерно.