Цветы — ssshhhiiittt

Знаете, разрыв — это не всегда крики и разбитые тарелки. Это просто тихая фраза: — Я ухожу. И ведь она тогда реально ушла. А Осаму лишь вздохнул и закрыл за ней дверь на ключ, после чего рухнул на кровать, закашлявшись этими чертовыми лилиями, и вздохнул снова. Он взял наушники, чёрные, обклеенные звёздами, надел и включил музыку, нервно усмехнувшись в пустоту: — Я опять лежу с разбитой головой… Собирать её по новой он не видит больше смысла. Ведь что он может сказать? Что знал о тех изменах? Что знал обо всём с самого начала, но согласился на эту авантюру? Что он в прямом смысле задыхается без неё? Или это не она причина его превращения в клумбу? Больше нечего сказать, было легче и лучше просто избежать, закрыть за ней дверь и выпустить из своей жизни. Но он знал, что может немного опуститься и поплакать только с ним, только с Федей. Только так он может выдохнуть наконец. Ведь Федя (не считая врачей) единственный, кто знал о болезни. Поэтому Дазай, выплевывая эти белые лилии, дрожащими руками набирал номер, немного покачиваясь и покашливая. — Расстались, — коротко бросает шатен, выкашливая целый бутон. — Буду через пятнадцать минут. Жди. — Дверь будет открыта. А что Достоевский? Достоевский тоже влюблён. Но в Осаму. И он лишь молча умирал, утешая друга. Брюнет старался вырывать корни и класть их аж в подушку, чтобы лучше спать и надеяться, что ему приснится взаимность. Васильки, любимые цветы Дазая, плавно разрастались в теле, но операция была не для него. Да, он не просто когда-нибудь, он постоянно вспоминал ту майскую аномалию — васильки в мае. И тогда он узнал, что шатен их любит. И тогда он закашлялся, обосновав, что простудился. Но боль в груди почти заживо сжигала его, а Достоевский снова забывался в ней. Ему ведь не раз снилось лето, где мог быть Осаму, но конец был один и тот же — как опять он всё теряет. Но Фёдор, забыв о приступе через полчаса, спешит успокоить Дазая. Влюблённые люди всегда становились безрассудными, но только сейчас он осознавал, что же это значит на самом деле. Достоевский купил сигарет, забыв, что вообще-то, сегодня три часа, как он бросил курить. Но он успевает застать Осаму в ванной и помогает ему выкашлять эти треклятые цветы. Как бы лилии не вредили шатену, брюнет любил их. И думал, что всё-таки это из-за той дамочки. Но вот Осаму, откашлявшись, как-то странно-разбито, даже больше горько улыбается и опирается боком на Федю: — Никогда не понимал, что же делать мне с цветами. А особенно с теми, что вот-вот взойдут, и я снова потеряю себя в этом кашле. — Да вы поэт, — усмехается Фёдор, но затем его самого склоняет над раковиной, от чего Осаму чуть было не упал. Но уже шатен настороженно смотрит на эти васильки, на эту кровь на бледных пальцах, на эти худые дрожащие плечи. И ему становится настолько жаль Фёдора, что он аж носом шмыгнул и постарался помочь ему справиться с приступом. Ведь кто-кто, а Осаму знает, что это такое. После этого Фёдор отводит глаза. Несколько виновато, будто бы реально почувствовал что-то. Хотя так и было. Они понимали друг друга с полувздоха. Но Осаму лишь берет руки парня в свои, пока пазл стал на свои места. Романтика такая — тесная полутемная ванная, где мерцает лампочка, кровь с лилиями и васильками в раковине, а они стоят босиком на холодном полу и держатся за руки, несколько смущенно стреляя глазками в сторону друг друга. — Если ты… полюбишь снова, буду рад, — через силу сипло выдавливает Достоевский, выплевывая очередной цветок. — Неужели такой гений-крыс полюбил меня? — И когда-нибудь ты вспомнишь те майские цветы. И сам ответишь на свой вопрос. — Честно говоря, я не любил ее. Мне было больнее слышать, что ты с девушкой. И вообще. Признавайся первым, я романтики хочу. — Люблю тебя до смерти, несносный Дазай Осаму, — усмехается Фёдор и первым обнимает шатена, немного кашлянув. — Прям в прямом значении — до смерти. И я тебя тоже люблю, крысёныш, мой прекрасный крысёныш Феденька, — нежно и даже как-то влюблённо шепчет Осаму, прижимая своего крыса к себе и целуя его в макушку, пропахшую чаем. И на удивление быстро упали все цветы. На руках они мгновенно упали на пол, засохнув, а на остальных частях тела пришлось потрудиться, чтобы их все достать. Но взаимопомощь и тут им помогла. И когда-нибудь они вспомнят эти майские цветы, ведь признались друг другу тоже в мае. Теперь лилии и васильки пахнут как сгоревшие дни. Сгоревшие только потому, что они сгорали друг без друга. Но даже так Дазай просил, чтобы Фёдор чаще дарил цветы. И они оставили в каждом цветочном свой ненавязчивый след. И сидя вместе за очередной книгой (Федя нашёл шатена очень удобным для лежания, будто тот реальный плюшевый мишка), они часто отрывались от неё и просто целовались так, будто не виделись целую вечность. И всегда Дазай, который обнимал Достоевского поперёк живота и немножко нагло грел так кисти, шептал ему на ушко: — А я люблю тебя, мой мелкий и холодный крысёныш. Сильнее всех на свете. — И я тебя люблю, дурашка мой. Пледом накрой нас, тогда теплее будет. И конечно же, нет ничего приятнее, чем так уснуть. В обнимку. Рядом. И свободно дыша.