блаженны невидевшие и уверовавшие

Кровать, на которой обычно уместилось бы три Сандея, ощущается невероятно маленькой. Покрывало давно скомкалось и теперь так и норовит подлезть — под руку, под ногу, под спину, абсолютно везде. Сбилось, оголило белые простыни и подушки — Сандей думает, что лучше ему не смотреть, как кровать теперь выглядит со стороны. Пока он вообще может думать. Сандея всего то выгибает, то сжимает до маленькой точки, до узелка, все туже затягивающегося где-то внизу живота. Горячая рука скользит от бедра, самыми подушечками проходится по чувствительным бокам, посылает волну мурашек, табуном несущихся по всему телу, и останавливается на груди. Гладит, сжимает, цепляется за бусину соска — спина прогибается сильнее не столько от стимуляции, сколько от самого факта. Порочно, грязно, горячо. А вторую руку Сандей от греха не отмоет уже, кажется, никогда. Ладонь жжет — скорее всего от трения, но Сандей уверен, что это облизываются язычки адского пламени, которое уже ждет его. Видимо, уже под конец вечера — он не чувствует, что переживет его. Рука скользит по члену, хлюпанье естественной смазки шумит в ушах почти оглушающе. Да лучше бы и правда оглушило — Сандею кажется, что с каждым новым хлюпом он вместе со смазкой размазывает по члену последний шанс на искупление. Собственные руки на теле ощущаются неправильно, грешно и неуместно. Недостаточно — Сандей чувствует, как что-то внутри хочет больше, щекочет под самой кожей, требуя сжать сильнее и выкрутить больнее. В идеале чужими руками. В голове надрывается сирена — неправильно-неправильно-неправильно, но ее почти не слышно за шумными вздохами на грани полустонов. — Галла… хер… — Сандей открывает глаза и понимает, что попал. Кармин капает раскаленным воском на кожу и выбивает весь воздух из легких. Галлахер смотрит, и боже, то, как он смотрит заставляет Сандея совершенно не богоугодно изгибаться, все тело от макушки до самых кончиков пальцев прошибает разрядом в тысячи вольт. Кажется, в тот момент Сандей умирает впервые за тот вечер. Галлахер просто стоит. Стоит, облокотившись на небольшую тумбочку у кровати и смотрит, не спуская с него глаз. Кажется, даже не моргает — во всяком случае за те мучительно долгие секунды, что Сандей тонет в его глазах, он не облегчает его страданий ни на мгновение. Только сильнее топит ласковым: — Да, птенчик? — Сандей напарывается на острые уголки улыбки как на рыболовные крючки. Они цепляются за кожу и тянут-тянут, почти больно, но Сандея только прошибает очередной волной жгучего стыда от того, насколько ему это нравится. — Галлахер, пожалуйста, — он и сам не понимает, что именно просит. Хочется шептать имя Галлахера как молитву, даже как мантру – Сандей готов поступиться всеми своими принципами и верой, лишь бы Галлахер просто был. — “Пожалуйста” что, птенчик? Говори четче, — не наклоняется даже, все также неподвижно стоит и прожигает взглядом руки Сандея, ловит каждое движение, и Сандей чувствует, как адское пламя начинает облизывать прогибающуюся еще сильнее спину. Сандей молчит, стыдливо поджимая губы и уводя взгляд ниже. Неосознанно, чтобы не утонуть окончательно. Но Галлахер воспринимает это иначе – перехватывает, достраивает траекторию и усмехается, заставляя заходящееся в беспорядочном ритме сердце Сандея пропустить пару ударов и поджать пальцы на замерзших ногах. — Какой нетерпеливый, — Галлахер, наконец, меняет положение, разминая плечи и шею. Хруст отдается в позвоночник Сандея и звучит невероятно многообещающе. — Милый мой, ты не сможешь принять меня вот так с наскока, — от одной мысли у Сандея сбивается дыхание и еще сильнее багровеют щеки, хотя, казалось бы, куда сильнее. — К тому же, мне пришлось самому гадать, что же ты так слезно выпрашиваешь, так что тебе придется постараться, чтобы получить мой член. По ушам режет грубостью, прямотой и развязностью формулировок, которые выбирает Галлахер. Они впиваются в мозг, пьянят и заставляют ноги Сандея дернуться ближе друг к другу – спрятаться от Галлахера, от его взгляда и от взглядов икон, стоящих над кроватью и так не вовремя попавшими в поле его зрения. В следующий раз он будет их завешивать. — Тебе подсказать или сам разберешься, что делать? — Галлахер ловит его взгляд, – сумасшедший, слабо осознающий реальность, – и вздыхает. — Понятно, тогда слушай внимательно. Собери то, что с тебя натекло, и размажь по пальцам. Сандею хочется прикрыть уши, чтобы не слышать, как Галлахер таким спокойным голосом втаптывает остатки его достоинства в грязь. Он впервые так четко ощущает, насколько мокрая у него рука и вся нижняя часть тела. От осознания даже начинает болеть голова – насколько же он грешен, если от одного этого бедра несдержанно дергаются а вздохи становятся рваными, словно растерзанными диким псом. Рука заметно дрожит, собирая размазанную по члену естественную смазку – шанс на искупление с него уже давным-давно испарился. Сандей неуверенно растирает ее между пальцами, ощущая липкость – не только смазки, но и взгляда Галлахера. Он жжется на кончиках пальцев, растекается вместе со смазкой, и в полупустой голове Сандея мелькает и тут же затухает мысль, что она под ним вот-вот испарится. Хотя, у Галлахера наверняка есть инструкции и на такой случай. — Теперь раздвинь ноги и смажь себя. И вот тут Сандей оказывается в тупике. Сведенные вместе ноги только сильнее вжимаются друг в друга, пропуская через себя еще одну горячую волну, клокочущую под самой кожей. Стыд покалывает щеки и тянет в паху. Указания Галлахера – почти приказ, но Сандей не может не то что выполнить его – даже подумать о том, как его выполнить. Секунды промедления растягиваются в часы, все тело словно деревенеет за эту небольшую паузу. Сандей боится смотреть на Галлахера – боится глумливого взгляда и ядовитой, разъедающей кожу до самых костей усмешки. Боится его комментариев, но тот и спустя еще с десяток часов – или все же пару секунд? – молчит, все также препарируя его взглядом. Колени начинают болеть от того, с какой силой Сандей их сжимает. Неприятное тянущее ощущение во время затяжных молитв не идет ни в какое сравнение с тем, как ноги почти трещат от напряжения. Он считает от одного до десяти и от десяти до одного, вспоминает все дыхательные техники, которые только знает, но цифры перебивают друг друга, меняются местами и двоятся, не давая ему расслабиться и сосредоточиться на данном ему указании. — Что такое, птенчик, испугался? — голос Галлахера звучит предельно ясно, словно раздаваясь откуда-то изнутри головы, распугивает циферки и отдает в кончики пальцев. — И как ты собирался со мной трахаться, если даже развести ножки не можешь? Насмешливый и явно забавляющийся, его голос царапается о черепную коробку, оставляя на ней отметины, вырисовывающиеся в такое бесстыдное “трахаться”. Оно стучит в голове и мешается с его собственными мыслями, и Сандей уже через секунду перестает понимать, его ли это желание или стучащий громче крови в ушах чужой вопрос. И под аккомпанемент беспорядочных рычаний и шипений колени Сандея расходятся в стороны. Он медленно, словно натягивая жесткую резинку на рогатке, тянется рукой ниже. Жмурит глаза, играет с кем-то в прятки – если он не видит, то и его не видят. Пальцы нащупывают напряженное колечко мышц, и Сандею приходится подавить желание тут же одернуть себя, вскочить и убежать в ванную, подальше от пронзающих насквозь глаз. Нерешительно оглаживает – сфинктер то сжимается, то расслабляется под неумелыми пальцами. Размазывает смазку круговыми движениями и старается не думать, как выглядит со стороны. — Вот так, а теперь вставь в себя палец. Как гром среди ясного неба. Сандея словно окунают в прорубь, грудь сжимается, а воздуха становится катастрофически мало. Он распахивает глаза и смотрит на Галлахера почти испуганно, прекращая движения рукой. — Ну что ты так удивляешься, в самом деле. Чтобы я смог войти, тебе придется себя подготовить. Ну и показать, как сильно ты меня хочешь, конечно, — словно из ниоткуда в руках Галлахера появляется пачка сигарет. Сандею бы сейчас возмутиться, но все слова заталкиваются обратно тем, что, а главное как Галлахер говорит. Буднично, словно не перед ним Сандей с каждой секундой падает все ниже и ниже, в самое пекло. Рвано выдохнув, Сандей отводит взгляд и надавливает на колечко мышц самой подушечкой, на пробу. Непривычно, грязно, интересно, страшно – Сандей теряется в чувствах и ощущениях, путая давление пальца с мельтешащим в груди испугом и недостаток кислорода с предвкушением. Вводит палец на одну фалангу и останавливается. Наконец вдыхает – оказывается, он не дышал все это время. Тогда понятно, откуда такая тяжесть в груди. Хотя Сандей все равно думает, что это груз вины за совершаемый им в эту самую секунду грех. — Умничка, — Галлахер звучит непривычно мягко. Параллельно шуршит пачкой, доставая сигарету, а Сандей все еще не может сказать ему и слова против. — Подвигай им немного, вставляй аккуратно. Мы же не хотим, чтобы тебе было больно, ангелок? Какое богохульство, какая низость и какой изврат называть его так. Глубокие вдохи чередуются с частыми мелкими выдохами, когда Сандей медленно начинает двигать вмиг потяжелевшей рукой. Палец раздвигает стенки, непривычные к такому вмешательству, несмело оглаживает их, толкается все глубже. Пока ощущается просто странно – не то, чтобы у Сандея когда-либо был подобный опыт. Щеки горят, с приоткрытых губ срываются шумные вздохи. Под взглядом Галлахера Сандей плавится как восковая свечка, стекает куда-то на пол. Мышцы постепенно расслабляются, позволяя ему двигаться проще, наращивая темп. Другой рукой Сандей гуляет по всему телу – по груди, по ребрам, по мелко дрожащему животу, по бедрам – ищет, какие еще места пустят по нему приятную волну. — А ты, я погляжу, уже входишь во вкус, — наверху щелкает металлическая зажигалка, потом еще и еще и еще и, наконец, по ушам скользит шелест поджигаемой сигареты. — Признаться, я думал, тебе понадобится больше времени. А теперь добавляй второй. Сандей безоговорочно подчиняется – какая разница, сколько в нем побывает сегодня пальцев, если ему уже начистили персональный котел в аду. Ноги невольно расходятся в стороны. Совсем немного, но от этого движения Сандей ощущает себя таким распутным, что на секунду забывает, как дышать. Он входит проще, чем первый, но и ощущается ярче. С последним, самым глубоким толчком, с губ Сандея срывается приглушенный стон – тихий, едва слышимый, теряющийся в мерных хлюпаньях и его чересчур громком сердцебиении. Наверняка даже не долетает до Галлахера – Сандей и сам бы не услышал его. Но Галлахер хмыкает. Сандей почти видит, как по его лицу растекается ухмылка, и спешно прикрывает рот свободной рукой. Колечко мышц наконец растягивается достаточно, чтобы Сандей мог двигаться свободно, пальцы скользят еще глубже – он и не думал, что может так. Видимо, и правда не нужно было полагаться на разум свой. Хотя, Господь вряд ли рассказал бы Сандею, насколько хорошо он может принимать в себя пальцы под взглядом самого грязного безбожника. Сандей проглатывает стоны, глушит их об руку и выдыхает через нос. Раскрасневшийся, с разметанными по подушкам волосами и рукой между ног – Галлахер наверняка доволен тем, во что превратил Сандея одними только словами. А что будет, когда место пальцев займет его член… Мысль не успевает сформироваться в распаленном сознании, когда Сандей неожиданно даже для себя стонет – открыто, громко, до звона в ушах. Его подбрасывает на кровати, выгибает до хруста в спине, а по всему телу проходит разряд, выбивающий пробки и последние зачатки мыслей из головы. Сандей дышит через рот и слепо смотрит в потолок, всей кожей чувствуя на себе взгляд Галлахера. — Ну и что ты остановился? — стук зажигалки по деревянной тумбе. Галлахер гуляет взглядом по всему телу Сандея, цепляется за топорщащиеся соски, скатывается с капельками пота по бокам, оглаживает подрагивающие бедра. Сандей ощущает себя деликатесом на тарелке искушенного гурмана и уже почти не скрываясь ждет, когда же он уже закончит с аперитивом и перейдет к главному блюду. — Давай-давай, ты уже дошел до самого интересного. Раскаленный воздух царапает горло и кусает дрожащие бедра, когда Сандей еще раз несмело двигает кистью. Приятная растяжка, уже почти привычная заполненность и никаких двухсот двадцати вольт. В голове фонит разочарованием – неужели это была разовая акция? Он двигается еще и еще, невольно выгибаясь сильнее в попытках почувствовать это еще раз. Хорошо, что он не видит себя со стороны – наверняка бы сгорел со стыда. Второй стон Сандей почти успевает задушить. Почти – он обрубает его так резко, как не обрубила бы ни одна гильотина. В этот раз он лучше понимает, как и откуда это чувство идет, поэтому следующий же толчок снова заставляет его зажать рот рукой – слишком небогоугодные звуки из него начинают вырываться. Сандей подгибает пальцы на ногах и неумело подмахивает бедрами, массируя простату, и даже на секунду задумывается, не добавить ли еще палец. Но из мотка спутанных мыслей его выдергивает раздающееся над самым ухом: — Не сдерживай голосок, птенчик. Я хочу послушать, как ты поешь. И Сандей умирает второй раз. Как в тумане отводит искусанную руку ото рта – он и не чувствовал, как сильно в нее впился, лишь бы не проронить ни звука. Звонкие, словно дребезжание сотен хрустальных колокольчиков стоны раздаются как будто бы откуда-то издалека. Отскакивают от стен, впитываются в подушки и бьются об оконное стекло. Сандей цепляется за покрывало в попытках хоть как-то удержаться в реальности, наращивая темп и сгибая пальцы внутри – больше, больше, он хочет больше. — Галлахер, пожалуйста, я больше не могу, — голос нещадно дрожит, предложение рвется как листок бумаги. Сандей глотает буквы вместе со стонами, они сталкиваются с выдохами и мешаются со вдохами и одному богу известно, как Галлахер вообще разбирает в этой какофонии хоть что-то. — Не можешь что? — лицо Галлахера у самого уха Сандея. Голос пускает волны мурашек, проникает так глубоко в сознание, что сливается с мыслями Сандея, щекочется изнутри головы. Опять. — Галлахер… тебя… Сандей кусает губы не в силах закончить фразу. Слова цепляются за зубы и растворяются, стоит им сорваться с языка, так и оставаясь несказанными. Кровать едва ощутимо прогибается под чужим весом. Он чувствует, почти видит, как Галлахер подползает ближе – прямо между ног. В голове бьет отбойным молотом “не смотри”, и Сандей сильнее жмурит глаза. По внутренней стороне бедер невесомо скользят чужие пальцы, и Сандея ведет как от крепкого алкоголя. Легкий жест, твердый приказ – шире, и он разводит. До боли в суставах, не привыкших к такой растяжке, до сжигающего дотла стыда, до самого своего дна. Он чувствует, как Галлахер нависает над ним. Тянет случайно попавшие под руки раскиданные по кровати волоски, загораживает свет – даром, что люстра не включена. Прокалывает Сандея взглядом как коллекционер самую прекрасную бабочку, нанизывает на булавку и прикалывает к кровати. “Не смотри” — Что меня, птенчик? — и Сандей распахивает глаза, расфокусированно смотрит на него. Мыльный взгляд цепляется только за красные, блестящие как гранат глаза. Яркие, выразительные, опасные. — Хочу тебя, — Сандей не раздумывая проглатывает протянутые ему гранаты. И падает. Падает в бездну, в непроглядную тьму, куда не дотягивается ни один шальной лучик света, без верха, низа, начала и конца. Падает в абсолютное никуда, в абсолютное нигде и никогда. Падает бесконечно долго и невероятно мало, падает в вечность и в небытие, падает в безвременье и в безмирье. Падает – и оказывается под Галлахером, со сбитым дыханием и пьяными глазами. Он смотрит на него пронзительно, вскинув бровь и едва заметно потягивая уголки губ. Отнимает руку от подушки, тянется к сигарете и выдыхает дым прямо Сандею в лицо. Сандей уже морщится и готовится вдохнуть и закашляться, – он совершенно не переносит сигаретный дым, – но тот даже не щекочет нос. А когда рассеивается, Галлахер оказывается дальше – вытянулся на руке, второй придерживая сигарету. Выпускает еще струйку дыма в сторону и оглядывает Сандея как мраморную статую – ищет сколы и трещины. — Да ну? Не верю, — в лицо Сандею прилетает еще облачко дыма, разбивается о прямой нос и рассеивается в мокрых ресницах – он и не заметил, когда успел заплакать. Все ощущения скапливаются внизу – в ноющем члене и сжимающемся колечке мышц, требующем чего-то большего. — Ты, конечно, просто очарователен в своей непорочности, но этого все еще мало, чтобы мне захотелось вставить в тебя член. Брови Сандея сталкиваются в жалобном жесте, нижняя челюсть подрагивает, а губы расползаются почти отчаянно. Хочется спросить почему, но слова застревают в горле и там же тают, оседая горечью на корне языка. — Ты пока не заслужил быть трахнутым чем-то кроме своих пальцев, птенчик, — Сандею кажется, что он мог бы кончить только от того, как Галлахер с ним говорит. По позвоночнику растекается жгучее удовольствие, щеки горят, а воздуха перестает хватать. Горечь рассасывается и отдает вкусом первородного греха – сладко, сочно, хочется еще. — Галлахер… — Постарайся хорошенько, и, может, в следующий раз я разрешу тебе подрочить мне, — усмехается. Нагло, развязно, Сандея будто втаптывают в грязь каждой мышцей лица. Но, надо сказать, ему уже почти нравится вымазываться в этой грязи. Комната полнится звуками хлюпающей смазки и сбивчивыми вздохами вперемешку с редкими всхлипами – мед для ушей Галлахера. Сандей извивается под ним, насаживается на собственные пальцы и бессвязно выстанывает имя Галлахера, мешая его с “пожалуйста” и срываясь на такие высокие ноты, что позавидовали бы некоторые оперные певцы. Галлахер не разрешает себя касаться, не направляет – просто смотрит, как Сандей заталкивает поглубже гордость и святость, подкидывая бедра и лаская себя везде, куда дотянется рука. Шея, ключицы, впалый живот, торчащие ребра – Сандей цепляется за них как за спасательный круг, дергаясь от прикосновений и выгибаясь им навстречу. Галлахер над ним распаляет еще сильнее, до перегрева, до расплавленных мыслей, вытекающих со смазкой из сочащегося члена. До самого адского дна. Сигарета заканчивается, а вместе с ней и молчание Галлахера. Он отбрасывает бычок куда-то в сторону – все равно Сандей этого не заметит за мутной пеленой перед глазами – и наклоняется ближе. Волосы фантомно щекочут лицо, взгляд Сандея вперивается в белоснежный потолок и там и остается, когда чужой голос раздается сразу в голове, не размениваясь на то, чтобы долететь до чувствительных горящих ушей: — Кончай, птенчик. И под осуждающий взгляд Сергия Радонежского Сандей умирает в третий раз за этот вечер. Оргазм накрывает с головой, звенит в ушах и клокочет под кожей. Перед глазами пляшут звезды, а в голове эхом отдается собственное дыхание. Тело внезапно становится таким тяжелым, что кажется, что вот-вот коллапсирует в черную дыру. Сандея всего трясет, пока он кончает, пачкая живот спермой. Лишь после того, как член опадает, он со слишком громким хлюпом вытаскивает из себя пальцы. Все ощущается таким ненастоящим, словно Сандей только-только проснулся и пытается прийти в себя. Накатывает усталость – как же не вовремя, ему бы оттереть себя от греха и собственного семени, но сил не хватает даже на то, чтобы вытянуть ноги, и они просто падают, все такие же согнутые и дрожащие. Галлахер сидит у его ног и рассматривает раскинувшуюся перед ним картину: Сандей, такой чистый и непорочный Сандей, за всю свою жизнь не произносивший слов грешнее, чем “придурок”, сейчас лежит перед ним, кончивший от одних только своих пальцев и его, Галлахера, грязного грешника, голоса. Его бы запечатлеть на картине руками самого Рубенса, да только делиться даже с ним таким видом не хочется. Он поправляет задравшийся жилет и встает с кровати. Сандей поворачивает голову на шум – видимо, начал понемногу приходить в себя. Грудь ходит ходуном, приоткрытые губы даже издалека выглядят невероятно сухими, а пальцы цепляются за покрывало в поисках хоть какой-то опоры. Ну какая прелесть. — Уходишь? — голос дрожит и хрипит – судя по всему, сорвал. Такой концентрацией тоски и разочарования в одном слове можно убить, но Галлахер только оборачивается в проходе и посылает ему улыбку – куда более мягкую, чем все предыдущие оскалы. — Принесу полотенце. Отдыхай, птенчик, — и скрывается за дверным косяком. Сандей самым краем сознания улавливает шелест чужих шагов, растворяющийся в длинном коридоре. Веки тяжелеют, ресницы связываются в узелки и не дают открыть глаза, тело перестает ощущаться хоть сколько-то реальным. Он проваливается в сон без сновидений, так и не дожидаясь возвращения Галлахера. К утру, когда птицы только распеваются, а солнце все еще сонным взглядом заглядывает в окна верхних этажей многоэтажек, он все также лежит на скомканном грязном покрывале, укрываемый одним лишь порицательным взглядом с иконостаса и одиноким золотым лучиком, аккуратно укладывающимся на его груди. Обещанное полотенце все так же висит в ванной. Обувь Галлахера испаряется из коридора вместе с бычком и прожженной им дыркой на полу. Входная дверь заперта на закрывающийся только изнутри замок.