Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Виктор снова видел сон, очень старый сон, и во сне ему снова двадцать лет. Всякий раз, когда ему доводилось оказываться на том же самом месте у родного дома летним днём сорок четвёртого, он не принимал это за тягостную действительность, прекрасно осознавая кошмар происходящего. Но одного осознания было недостаточно: Виктор раз за разом переживал боль от последней встречи с братом, участвуя в спектакле травмированного сознания. И, просыпаясь в холодном поту, он клялся себе, что в следующий раз кошмар не вызовет у него столь сильных эмоций, и он вполне способен контролировать ситуацию. Потому что это всё осталось в далёком прошлом, и с той злополучной встречи много воды утекло, однако стоит Виктору сомкнуть глаза и расположиться поудобнее под пуховым одеялом, как приходит он. Необязательно видеть Августа, чтобы понимать, что он рядом. Август подавал различного рода знаки, свойственные только ему, а Виктор чувствовал и всё понимал. В шелесте ржаных колосков широко раскинутого поля Виктор слышал шёпот брата, точь-в-точь как в детстве, когда он боялся разбудить спящих родителей на соседней кровати, но заботливо читал Виктору «Алые паруса» на ночь. О, как же маленький Виктор любил эту книгу! Настолько любил, что часами проводил время на берегу Оби, отправляя в плавание самодельные бумажные кораблики. Не выпуская их из виду, Виктор бежал вдоль по побережью, а ноги его путались и он спотыкался о прохладный песок. «В маленьком мальчике постепенно укладывалось огромное море». В сильных порывах ветра ему слышался рассерженный крик, напоминающий тот день, когда Август впервые ударил его и не извинился. Он, стало быть, никогда не ощущал вины за свои поступки, считая, что в такой мере воспитания нет ничего постыдного. Даже если Виктор совершенно нечаянно нашёл пару папирос под подушкой брата, пока помогал маме с уборкой. Он ведь не хотел пакостить ему, не хотел... Обжигающие исхудалое тело лучи июльского солнца ощущались как его редкие объятия. Виктор смутно помнил детство, оно рвано сохранилось в его памяти тусклыми и быстро сменяющимися чёрно-белыми фрагментами, однако тот миг, когда Август крепко обхватил руками тощее тельце маленького трёхлетнего брата и поднял его вверх, смеясь и кружась по свежескошенному полю, отчётливо запечатлелся в памяти во всех красках. Виктору было неловко признаваться самому себе, что он невыносимо скучал по подобным моментам, особенно после их последней встречи. Одно сплошное противоречие. Следом за подаваемыми знаками, сам Август наконец представал перед Виктором, а на груди его блестели многочисленные ордена: железные и рыцарские кресты, скрещённые мечи, орёл с винтовкой в крепко сжатых и острых когтях. Виктор мог подолгу безмолвно разглядывать с пренебрежением его награды, пока брат надменно скалился. Он гордился каждым орденом и отчетливо помнил их истории. Виктор желал яростно сорвать каждую и бросить далеко в поля, но руки его в миг слабели и не поднимались. Август громко смеялся, грудь его вздымалась, а Виктор не сводил помутненный взгляд со вражеских орденов. Солнце неустанно пекло, пока гулкий ветер постепенно стихал, прекращая тревожить и раскачивать тонкие деревья. Сон подходил к концу. Виктор вскинул голову: кучные пушистые облака предсказуемо застыли на голубом небе, а длиннохвостые трясогузки попрятались в гуще листьев плакучей ивы, на протяжении долгих лет стоявшей у дома семьи Тарасовых. Остановив усталый взгляд на иве, Виктор разглядел слабые, еле видимые силуэты детей, карабкающихся по рыхлому стволу. В неестественной тишине раздался смех и зычный голос пятнадцатилетнего брата. Он сидел наверху, прячась меж веток, и отдавал громкие команды маленькому и неповоротливому Виктору, который со всей силы хватался за дерево и скользил ногами по кривому стволу вслед за старшим. Он вновь посмотрел на брата, неподвижно стоявшего поодаль и скрестившего руки за прямой спиной. Август не прекращал улыбаться, только не было в его улыбке той искренности, которую искал Виктор. Таким он и запомнился ему: горделивым и самовлюблённым. Август всегда поступал иначе, чем поступали другие, ставя себя выше остальных. А тогда он сделал то, что не прощают, но на лице его не было и грамма сожаления о случившемся. Видимо, Август был доволен собой. О, да, чертовски доволен. Была бы возможность, он бы заявил всему миру о себе и своих «подвигах». Вот только миром Виктора был старший брат, и на его глазах тот хрупкий мир каждую ночь рушился, напоминая, что того Августа больше нет. — Ты стал тем, кем так мечтал стать — мной. — вдруг заговорил он, и голос его раздался приглушенным эхом во сне Виктора, мигом разносясь по округе, будто бы ветер принёс эти звуки из дальних краёв затуманенного подсознания, — Каково это, Витя, быть куском льда? Может, ты хотя бы сейчас поймешь меня? Сон наконец прервался. Он постоянно заканчивается на этом месте, когда Август в очередной раз напоминал ему, что он в действительности стал другим. Виной ли тому война, тяжелое детство или предательство родного брата? А может всё в совокупности? Страшные события, которые довелось пережить двадцатилетнему Виктору, отпечатались на его сердце уродливым шрамом, и он периодически ныл, особенно после ночных кошмаров. Эта травма, в отличие от отрубленной по колено правой ноги, не бросалась людям в глаза, однако иногда Виктор считал её страшнее и болезненнее. Если с культёй можно свыкнуться, научиться ходить, то с тянущей в груди болью — никогда. Слишком уж много её в сердце Виктора. Виктор потёр глаза, откинул одеяло и медленно поднялся с постели. Притянув к себе деревянный костыль, он опёрся на него подмышкой и подошёл к настежь распахнутому окну. Он с интересом наблюдал, как просыпается мир после безмятежного сна: лучи майского солнца, выглядывающие из-за пушистых облаков, несмотря на северное расположение столицы, грели морщинистое лицо Виктора. Со стороны старой, едва покосившейся плакучей ивы, доносилось переливчатое пение семьи скворцов, для которых ещё зимой Виктор соорудил уютный скворечник. Близился великий праздник — двадцать один год с победы Советского союза над фашистской Германией. Виктор в этот день в первую очередь вспоминал своих боевых товарищей. И, выпивая в немом сожалении рюмку водки, он тосковал, что они не могут разделить с ним радость от долгожданной победы. Виктор мечтал, чтобы ему приснились люди, которых он любил, но они всё никак не снились. Старый альбом в мягком переплете служил единственной ниточкой с павшими товарищами – с Валей Зыковой, которая приняла на себя вражеский удар, умерев на руках Виктора от многочисленных ранений; со Степаном Гинзбургом, молодым новобранцем, погибшим годами позже в неравной схватке с солдатом РОА, тем самым спасая Виктора от смерти. Именно в тот роковой день он потерял последнего друга и лишился ноги, но остался жив. И безмерно одинок. Впервые за длительное время Виктор решился съездить в город и поучаствовать в празднике великой победы с согражданами, окунаясь в городскую суету, редкий шум машин, громкие разговоры и смех детей, играющих во дворах после школы. В полдень Виктор уже сидел в просторном кафе в центре города на улице Ленина. Он поставил костыль рядом со своим стулом, пряча культю под длинной белоснежной скатертью, и оправил тёмно-синий пиджак в мелкую клетку, на котором красовались честно заслуженные медали: за боевые заслуги, за оборону Советского Заполярья и юбилейная медаль «двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне». Официантки в фартучках с рюшами порхали вокруг столов с набитыми подносами: пять рюмок, плошка супа, свежеприготовленная осетрина с картошкой на гарнир, тарелка с чёрным хлебом и кусочками сала. Виктор провожал их взглядом, ненароком рассматривая здешних гостей. Всё кафе было забито возрастными мужчинами, сверстниками самого Виктора и даже значительно старше. Они звонко смеялись, чокались рюмками, а из другого конца заведения внезапно раздалось коллективное пение. Виктор обернулся на тот стол, откуда доносился голосистый хор бывших военных. Мужчины, закинув друг другу руки на плечи, распластались на длинном диване, подпевая в такт песне, игравшей в кафе. Знакомая до дрожи песня Александра Александрова — гимн борьбы с фашистской Германией. «За свет и мир мы боремся, они — за царство тьмы». Он перевёл взгляд на свою наполненную до краёв рюмку и томно выдохнул. Осушив её в один миг, Виктор громко стукнул ей по столу и поёжился. Он редко выпивал, потому что не видел причин пить. Легче всё равно не становилось. Боль от этого загоняется только глубже и глубже, усиливаясь от едкого спирта, подобно крупной соли, разъедающей свежую рану. — С праздником вас! — вдруг из толпы около стола Виктора появились двое мальчишек с широкими кепками восьмиклинками набекрень. Он сдавленно улыбнулся, увидев в руках одного из детей цветочек алой гвоздики. — Спасибо за победу! Виктор молча кивнул и аккуратно взял цветок в руку, а довольные мальчишки переглянулись и поспешно растворились в толпе посетителей. Он долго крутил его в руках, завороженно рассматривая ярко-красные лепестки. Гвоздика служила напоминаем о крови, пролитой солдатами ради желанной победы. Одна песня сменялась другой, и каждая всем была знакома. Гости заведения продолжали делать заказы молодым официанткам, кто-то громко подпевал и хлопал в ритм музыке, а кто-то бурно обсуждал местные новости с товарищами. Виктор засунул руку в карман пиджака и, нащупав там портсигар, вытащил оттуда одну папиросу. Он зажал её зубами и принялся хлопать себя по карманам в поисках коробка. — Огоньку, товарищ? Виктор поднял беглый взгляд на рослого мужчину, который уже протягивал ему горящую спичку. Он кивнул, и незнакомец моментально прикурил его папиросу. Виктор тихо буркнул под нос что-то вроде «спасибо» и потупил взгляд, разглядывая потертый круглый стол и слегка запятнанную рюмку. — Мы с вами виделись ранее? — Не знаю, может быть, – неохотно ответил тот, не поднимая головы. — Небось служили вместе. Виктор раздражённо и громко выдохнул серый дым в сторону, но незнакомый мужчина не собирался уходить и присел на стул напротив, педантично оправляя выглаженную рубашку. Он не сводил пристального взгляда с Виктора, с интересом разглядывая его и улыбаясь. — Где служили, коли не секрет? — Пятьдесят вторая стрелковая дивизия. — Какое совпадение, — постарался отыграть удивление незнакомец, вскидывая брови, — я ведь тоже там служил некоторое время. Не желая отвечать надоедливому сослуживцу, Виктор молча потушил докуренную папиросу в стеклянной пепельнице, где лежали окурки от прошлых гостей, и моментально поднялся из-за стола, опираясь на костыль. Незнакомый ему мужчина следил за каждым его движением, словно выжидал чего-то, однако Виктор даже не глядел на него. Как только он повернулся спиной к незнакомцу и собрался уходить, тот громко его окликнул: — Виктор, стой! — Я спешу. — Август, — вполголоса произнёс он. — Моё имя Август Тарасов. Виктор застыл в проходе меж столов, и следом за ним всё вокруг на мгновение замерло: и суетливые официантки с набитыми подносами, и громкие разговоры, и торжественная музыка. Дыхание вдруг спёрло, и он непроизвольно покачнулся вперёд, сжимая костыль, свою единственную опору. Давний шрам отдался резкой болью в груди, да так сильно, словно он вот-вот разойдётся, и из него просочатся сгустки тухлой крови. Неужели это опять сон? Что, если ночной кошмар не закончился, развиваясь в бешеном темпе под влиянием травмированного сознания? Виктор почувствовал, как задрожали его руки, но он лишь расправил плечи и поднял голову, делая глубокий вдох. Прикусив щёки, он медленно обернулся на мужчину, который уже не сидел за дальним столиком, а стоял прямо за его спиной в немом ожидании: действительно, перед ним, как бы он ни хотел, предстал его брат. Виктор разглядел в нём некогда знакомый взгляд зелёных глаз из-под насупившихся бровей, выцветшие от солнца рыжие волосы, рассыпанные по морщинистому и вытянутому лицу веснушки. Так пронзительно мог смотреть только Август. — Августа давно нет, — с колючим холодом прошептал Виктор, устремив взгляд на брата. — Он мёртв. — Стало быть, ты беседуешь с покойником, братец. Август еле заметно улыбнулся уголком рта, и Виктор моментально поёжился: он стоял перед ним, как двадцать с лишним лет тому назад. Он часто вспоминал их последнюю встречу, постоянно видел её во снах, и прекрасно помнил всё до мелочей: какие ордена висели на груди брата, как были уложены его рыжие волосы, горделивую осанку, ухмылку с оскалом. Однако сейчас в его взгляде Виктор не видел той противной надменности, скорее он был полон сожаления, а улыбка казалась ему более располагающей. Но почему? — Что ты хочешь от меня? — Поговорить, — Август сделал короткий шаг навстречу к брату. — Мне не о чем с тобой говорить, — Виктор отшагнул назад, выставляя руку вперёд и упираясь ею в грудь Августа. Он ощутил, как учащённо билось его сердце. Это был не сон. — Пожалуйста, ты должен меня выслушать... — Не должен! Виктор сорвался на надрывистый крик и оттолкнул брата. Шрам заныл с новой силой, и очередной приступ боли, подобно волне, накрыл его с головой. Все посетители стали поворачиваться на мужчин и, отвлекаясь от разговоров и пиршества, заинтересованно наблюдали за происходящим. Взгляд Августа растерянно забегал, а пересохшие губы слегка приоткрылись и задрожали, когда он заметил, как заблестели глаза Виктора от подступающих слёз. Август взволновано сминал пальцами края рубашки, думая, как поступит его брат: накинется с кулаками или молча уйдёт, оставив его наедине со своим позором? Он помнил Виктора как уступчивого и покладистого мальчика, не падкого на громкие скандалы и уж тем более драки, в отличие от самого Августа, однако это был уже не тот маленький мальчик, со смирением получавший от брата очередной подзатыльник. Это был взрослый мужчина, переживший войну, предательство, и похоронивший всех близких людей к двадцати годам. И пускай ни одна мышца на его осунувшемся лице не дрогнула, всю боль от встречи выдавали глаза. Тишина в кафе прервалась новой песней с тихим треском и лёгкими помехами, свойственными для старого радиоприёмника. Виктор наконец сморгнул несколько слёз, которые тотчас покатились по его впалым и щетинистым щекам, оставляя после себя прохладные следы. Он не спешил утирать их, лишь сильнее прикусил солёные губы и сделал глубокий вдох. Август захотел притянуть брата к себе и прижать к груди, позволяя ему дать волю эмоциям. Как в детстве, когда младший свалился со скачущей лошади прямо в кусты терновника, и мужественно сдерживал вырывающиеся всхлипы, поджимая губы. И стоило Августу его обнять, как вдруг Виктор горько зарыдал, находя успокоение в тёплых объятиях старшего брата. Но в тот момент Август в растерянности отшагнул, сильнее сжимая края рубашки. Почувствовав на себе пристальные взгляды со всех сторон, Виктор ощутил себя в центре нелепого спектакля, за которым наблюдала остервенелая публика, но не с театральных трибун, а из-за столиков кафе. Бегло оглядываясь по сторонам, он решил покинуть это место как можно скорее. — Если ты вдруг будешь готов поговорить, — вновь окликнул его Август, отчего Виктор на мгновение остановился, — ты всегда сможешь найти меня в храме на побережье реки Полуй. Виктор стоял ещё несколько мгновений, прежде чем возобновить шаг, второпях покидая кафе под провожающие взгляды гостей. Единственная нога стремительно немела, не слушаясь Виктора, а костыль предательски западал в широкие трещины на деревянном полу, отчего тот спотыкался, но шаг не сбавлял. Окружающие расплывались в пелене, застывшей перед глазами, и Виктор практически шёл вслепую. Он хотел поскорее скрыться от сверлящих взглядов и от внезапно появившегося брата. «Август мёртв, мёртв, мёртв!» Он умер в далёком сорок первом, защищая товарищей от врагов в ближнем бою, а тело его растворилось в густом тумане от взрывов и пыли. Виктор видел собственными глазами, как его брат, теряя равновесие, пал ничком в рыхлый снег. А затем... Он исчез. Через несколько лет, подле их родного дома, был уже не тот Август, нет, далеко не тот. В нём не осталось ничего от прежнего Августа, однако на самом деле Виктор просто боялся признаться самому себе, что всю жизнь он в упор не замечал всепоглощающую тьму внутри брата, узрев и почувствовав её только в момент той внезапной и роковой встречи летом сорок четвёртого. Она была с Августом всё время, но вырвалась наружу под влиянием войны. И началось всё со смерти их отца-священника, когда его, отощалого старика в длинной рясе, под руки тащили двое здоровенных сотрудников народного комиссариата в сторону чёрной «Эмки», на глазах у рыдающей взахлёб матери и двух перепуганных детей. И пускай Виктор тогда был слишком мал, чтобы в полной мере осознавать ужас происходящего, в памяти Августа запечатлелся тот страшный момент раскалённым клеймом. С тех пор отца они больше не видели. В тот трагический для семьи Тарасовых день в маленьком сердце Августа начала зарождаться ненависть к власти, и росла она куда быстрее самого мальчика, поглощая его в тяжёлую и ледяную тьму, словно паразит. Виктор начинал задыхаться от чересчур быстрого темпа, но шаг не сбавлял, желая как можно скорее оказаться дома, подальше отсюда, подальше от Августа — от своего ночного кошмара, который теперь и не сон вовсе, а ощутимая реальность. Одна мысль мгновенно сменяла другую: «Что ему надо спустя столько лет?», «Почему он жив?», «Почему он вернулся в Салехард?». Уже через несколько минут после ухода Виктора гости мигом позабыли о нём и продолжили выпивать, наслаждаясь праздником победы, а кто-то из посетителей даже прибавил громкости на радиоприёмнике, когда оттуда заиграла песня «Марш артиллеристов». Из разных уголков кафе вновь раздались громкие тосты, смех и новые заказы блюд. Август так и стоял посреди заведения, понуро опустив голову. Виктор снова ушёл, не желая слушать брата ни тогда, ни сейчас. На что он рассчитывал, когда шёл поговорить к Виктору, который запомнил его как предателя и жил с этим грузом долгие годы? Вот так просто и беззаботно Август ворвался в его жизнь спустя двадцать лет, как ни в чём не бывало, словно он никогда не воевал на стороне врага и не убивал своих соотечественников, наивно полагая, что Виктор бросится на него с объятиями. Тяжело и рвано вздыхая, он нащупал в кармане брюк портсигар и закурил. Со временем тяга к курению так и не пропала, а в особые минуты горести орехово-древесный привкус дыма, проникающий глубоко в лёгкие, расслаблял как никогда. Затягиваясь папиросой, Август зажимал её всеми пальцами правой руки и вслушивался в треск папиросной бумаги, выдыхая дым себе под нос. — Андрей! — крикнул кто-то с другого конца кафе, тем самым вырывая Августа из томительных размышлений, и он медленным шагом направился к тому столу, глядя под ноги. — Кто это? — Да так, — он сел за стол и вдавил бычок в пепельницу, — старый знакомый. — Да ну? — Забудем, Володь, хорошо? — Как скажешь, Андрюх, как скажешь, — мужчина заулыбался и тут же поднял до краёв наполненную рюмку с водкой, и Август неохотно повторил вслед за ним. — Ну, что, за победу над фашистами? — За победу. Август некоторое время рассматривал свое искажённое отражение в рюмке, а затем залпом осушил её. Глоток спирта вдруг встал в горле, отчего тот сморщился и с упорством проглотил образовавшийся ком. Его товарищ, седовласый мужчина в слегка потрёпанной рубахе, тотчас принялся жадно закусывать выпивку чёрным хлебом, не обращая внимания на сосредоточенное лицо Августа. Володя болтал о чём-то с наполненным от еды ртом, иногда запивая её крепким алкоголем, вспоминал весёлые фронтовые истории и смеялся, отчего крошки вылетали с его рта. Август сдержанно молчал, изредка выдавливая улыбку или поддакивая ему. Он скурил ещё несколько папирос, прежде чем Володя наконец-то обратился к нему: — Андрей, на тебе лица нет, что случилось? Он молча мотнул головой и прикусил верхнюю губу, отводя задумчивый взгляд в сторону и рассматривая полупустую бутылку водки на столе. Володя недоумённо пожал плечами, связывая настроение товарища с недавним конфликтом со «старым знакомым», но лезть с расспросами не хотел. Ведь знал, как он этого не терпит. Лучшим решением было налить ему ещё одну стопку, что он и сделал, но Август лишь неодобрительно покачал головой. И Володя опять пожал плечами: «Что ж с ним поделать?». Из радиоприёмника вдруг зазвучала «Катюша», отчего Володя резко переменился в лице и, глотнув крепкого спирта, принялся подпевать: — Вы-ы-ыходила на берег Катюша..! Вместе с ним подпевали и другие гости, объединяясь в дружный и разноголосый хор, но Август слышал лишь страшный звон, доносившийся из глубин подсознания, который издавали ракеты из громадной артиллерийской установки, разрывая ночную тишину и с громким рёвом пролетая над его головой. Он перевёл рассеянный взгляд на рюмку, которую минутами ранее налил ему Володя, и залпом выпил её. Одна песня постепенно сменяла другую, и гости, объединённые общей радостью, не скрывали своего счастья. Они пришли сюда, чтобы отметить великий для страны и советского народа праздник, вот только Август чувствовал себя лишним. Это был не его праздник. Это была не его победа.