Его губы

      Ночь. В лагере тихонько шумят сверчки и слабый, но прохладный ветерок. В корпусе вожатых тишина. Ну, почти: была одна комната, в которой было и тихо, и нетихо одновременно. Комната, в которой жили Володя и Женя.       Жени в комнате не было — был лишь один Володя. Он лежал, уткнувшись в подушку лицом, и стонал. Стонал от удовольствия, которое доставлял себе рукой. Было страшно, что, возможно, кто-то услышит и зайдёт, но думать об этом было уже поздно, ведь возбуждение, которое настигло вожатого, не дало бы дальнейшего покоя, даже если бы его застали в постели с членом в руке.       Сердце в груди бешено колотилось от приятных ощущений. Интересно... Какими бы они были, если бы это делал Юра? Он крепко сжимал подушку второй рукой, надеясь, что не порвëт наволочку, в которую так крепко вцепился. Хотелось большего, намного большего, но пока он мог лишь позволить себе руки — и то свои, к сожалению. А может, к счастью...       Юра-Юра-Юра... Вот кем сейчас были заполнены мысли Володи. И ему было ужасно противно и стыдно. Не за Юру, а за себя. Говорит, что это всё неправильно, а сам-то? Сам-то чем лучше? Берёт и вытворяет в постели непонятно что. С одной стороны, хотелось умереть от стыда, а с другой... А другая сторона — это Юра, сторона, уносящая Давыдова в водоворот нежности, заботы, доброты, веселья... Рядом с таким изнеженным, хулиганистым подростком Володя забывал о неправильности происходящего, были только он — и Конев, который всегда обнимал и целовал вожатого, где только можно и нельзя.       Вдруг он задумался о его губах. Губы... Везде нежно целующие губы Юрки. Володя каждый раз наслаждался поцелуями Конева, поддавался, когда тот уж слишком сильно выпрашивал поцелуи в запретных и слегка чувствительных местах, а именно в шею, плечи, грудь и живот… Конев начинал с малого: сначала он проходился влажными губами по его уху, спускался потом к щеке, аккуратно чмокал в губы и уже только тогда переходил на шею. И вот тут начиналось самое сладкое и мучительное: Юра прохаживался влажными поцелуями по шее, слегка посасывал, покусывал кожу, всеми силами стараясь не оставлять отметины, и главное, что каждый раз заставляло Володю срываться на тяжëлые вздохи, — это причмокивание. И вожатый в те моменты просто молил, чтобы его дружок в штанах не поднялся, он думал обо всём, о чëм только можно — только не о том, что у него сейчас встанет.       Поцелуи постепенно сходили с шеи на грудь. Юра расстëгивал рубашку, раскрывал её и, ласково кусая за ключицу, оборачивал острый сосок языком, а после всасывал его и начинал играться с ним кончиком языка. Володя постанывал, запускал пальцы в волосы Юрки, стараясь отстранить, но Конев был хитрее. Он отстранялся, быстро подтягивался к его губам, вцеплялся в них и целовал. Целовал до ужаса сладко, нежно, что не хотелось не только отстраняться, но и заканчивать все эти неприличия.       Юра отстранялся и садился на корточки, начиная целовать впалый живот. Он клал ладони на бока, сминая их и массируя, потом внезапно замечал бугор в шортах Володи, улыбался и говорил: — Извини, походу я перестарался с поцелуями. Давай помогу? — после этого он усмехался, приснимал шорты с бельём и тупо пялился на вставший член, а после аккуратно касался кончиком языка головки и проводил им по ней.       Потом начиналось настоящее издевательство: Юра водил губами по члену, облизывал головку, с которой сочилась смазка, слегка посасывал яички. Давыдов стонал себе в руку, смотрел на Юру, который вытворял немыслимые вещи, и думал просить его остановиться, но только он открывал рот — и вместо слов лились одни стоны.       Юра берëт головку в рот, начинает её посасывать, рукой он касается яичек, перебирает их. И Володя наслаждается. Наслаждается его прикосновениями. Наслаждается его губами. Он, уже не стесняясь, стонет в голос, всё равно к Иве ночью никто не ходит.       Конев доволен проделанной работой и заглатывает член глубже, чувствует в глотке, как Володя изливается горячей, почти обжигающей спермой, а после отстраняется и целует головку.       В постели Володя тоже кончил, едва сдержав протяжный стон. Он обмяк, лёг и взглянул на потолок. Стало ещё противнее от таких мыслей, таких воспоминаний… Вожатый лёг на бок, приобнимая подушку. Он вновь подумал о губах Юры, облизал свои и закрыл глаза, провалившись в сон.       Завтра всё будет так же, как и обычно. Подъëм в семь. Завтрак. Дела. Вечером — встреча с Юрой...