Это была любовь

      Это была непростительно глупая идея. Отвратительная. Не подкреплённая ни единым разумным доводом. Роуз Лавьян исполнилось тридцать… Подумаешь! Ей исполнялось и двадцать, и двадцать один, и так далее ещё восемь раз. Но почему-то именно в этом году в её очаровательную головку пришла мысль собрать всех-всех. Зачем? Не надо было приезжать…       Так думала Маринетт, откинувшись на спинку пассажирского сиденья такси. Кожа неприятно липла к спине, почти не прикрытой тканью. За окном мелькали размытые силуэты Парижа, медленно погружающегося в сумрак – самого романтичного города на планете, не подарившего ничего, кроме любовных разочарований.              Своё тридцатилетие она встретила тихо и, как казалось, скромно: проснулась в двухэтажном доме с мансардой, окна которого выходили на берег Темзы, улыбнулась, получив свежесваренный кофе в постель, сдержанно поцеловала мужчину, прятавшего строгое лицо за охапкой белоснежных роз, чуть наигранно ахнула, обнаружив в коробочке, перевязанной алой атласной лентой ключи от роллс-ройса, отшутилась, что слишком плохо водит для столь респектабельной машины. И всё. Ни пафосных ресторанов, ни шумных компаний, ни танцев до гудящих мышц, ни головной боли на утро.       От прежней Маринетт за годы жизни в промозгло-туманном Лондоне не осталось ничего. Даже фамилии. Выдающее многонациональные корни Дюпен-Чен сменилось на тягучее и типично английское Эллингтон. Она переняла привычки мужа – местного сорокалетнего миллиардера, по будням пропадавшего с раннего утра и до позднего вечера в офисе собственной строительной компании, а по выходным игравшего в гольф с деловыми партнёрами и лишь изредка находившего несколько часов, чтобы порадовать своим присутствием дома супругу, если, конечно, суховатые разговоры и редкие минуты не слишком эмоциональной близости можно было трактовать как радость.       Маринетт менялась. Полюбила эрл грей с молоком, серый цвет и даже зонты, а ещё шутила временами, что и сама теперь на девяносто процентов состоит из дождей, туманов и смога. Остальные десять приходились на редкие рецидивы рвущей сердце тоски по дому.       Жизнь с Джозефом Эллингтоном Маринетт не назвала бы искромётной даже с очень большой натяжкой. Комфортной – да. Размеренной, тихой, беззаботной. Идеальной, если отбросить мишуру из сантиментов. Впрочем, бежала из Парижа Маринетт тоже не от большого счастья, а скорее от осознания, что юношеская, если не детская влюблённость никогда не перерастёт в нечто большее – взаимное и окрыляющее. Адриан Агрест, неизменный объект её воздыханий, был прекрасным человеком – чутким, понимающим и даже чрезмерно добрым к другим, но слишком зависимым от деспотичного отца, потому и связал себя узами брака не по большой и светлой любви, даже не по меркантильному расчёту, а по желанию союза двух власть имущих родителей, его и невесты.       Маринетт тогда решила, что история её юности пришла к логическому финалу. Драматичному и безнадёжному. Пришлось резко взрослеть и учиться жить, старательно вырывая из сердца ростки прежних чувств, что оказались на удивление крепкими и цепкими. Строить новый персональный мир Маринетт предпочла подальше от города, где всё дышало обречёнными на гибель мечтами, и после недолгих размышлений рванула в Лондон, прихватив в собой пару тёплых кардиганов, альбом с эскизами и нестерпимое желание изменить себя.        Джозефа Эллингтона она встретила случайно, когда промокшая до нитки пыталась поймать такси. Она к тому моменту успела отучиться и планировала начать штурмовать модные дома, потому что была уверена – ей есть что сказать этому миру. Он – уже пять лет руководил компанией, что досталась ему в наследство от отца, и делал это филигранно, мастерски превратив фирму средней руки в топовую корпорацию.       В его жизни было всё: светский лоск, полезные знакомства, дорогие машины и элитная недвижимость. Не нашлось лишь той, с кем все эти богатства можно разделить. В тот судьбоносный вечер он совершил феноменальный для себя поступок – попросил водителя остановиться и подвезти незнакомку, забывшую дома зонт. Маринетт отказываться от предложения не стала, но так и осталась бы в жизни Джозефа промелькнувшей вспышкой, если бы в попытке отыскать в сумочке ключи не выронила паспорт. Они скомкано попрощались, но уже на следующее утро он нашёл девушку, чьё имя больше не было загадкой, а отпускать не пожелал.       Предложение съехаться Маринетт услышала спустя месяц после знакомства, а ещё через пару недель Джозеф Эллингтон, демонстрируя безупречные повадки лондонского аристократа, опустился на одно колено и раскрыл перед ней бархатную коробочку с кольцом. От размера сверкающего безупречными гранями бриллианта она мысленно присвистнула. Наверняка, половина чьей-то не самой убогой машины. «Соглашайся», «Выгодная партия», «Не привередничай – уведут и глазом не моргнут!» – зашептали наперебой голоса в голове. Маринетт могла поклясться, что слышала маму, Алью Сезар и даже самого Адриана Агреста, хоть находилась за сотни километров от них.       Своё согласие она обозначила полукивком и сдержанной улыбкой. Джозеф по привычке умчался в офис, а она рухнула в постель, отложив помолвочное кольцо на тумбочку, и сквозь пелену неожиданно горьких слёз рассматривала другое выуженное из тайника украшение, пока лондонское небо окончательно не окрасилось в чёрный. Маринетт и сама не понимала, зачем вообще всюду таскала его с собой. Тоненькое, хрупкое, без излишественных деталей и драгоценных камней, оно осталось единственной ниточкой, ведущей в прошлое. Кольцо от Луки Куффена.       Тот день Маринетт помнила как сейчас. Он крутил педали едва ли не до судорог в ногах, пытаясь успеть до отправления поезда. Она нервно мерила торопливыми шагами перрон в надежде, что увидит совершенно другого человека – того самого, который пару месяцев назад с шиком, но потухшим взглядом женился на их общей знакомой по указке отца. Велосипед Лука бесцеремонно бросил куда-то под ноги прохожим, за что услышал в свой адрес дифирамбы из нецензурной брани. Колени ударились об асфальт перрона. Дрожащие пальцы вытащили из кармана кольцо. Бледные губы, казалось, сами по себе шептали: «Не уезжай, останься. Останься со мной. Клянусь, что сделаю тебя счастливой». Но Маринетт, спешно утерев выступившие слёзы, не ответила ни слова, развернулась, не в силах видеть чужое разбитое сердце, и шагнула к поезду, что готовился отбыть с минуты на минуту. Она не видела, но чувствовала – Лука поднялся и попытался её коснуться, а уже на полпути, где-то под толщей вод Ла-Манша, сунула руку в карман и выудила на свет кольцо. И сохранила.       С того дня о судьбе Луки Куффена она не знала ровным счётом ничего. Могла поинтересоваться во время редких разговоров с Альей, но боялась, отогревая душу мыслями, что плохие новости распространяются быстро, и, случись что непоправимое, она наверняка бы уже была в курсе. Интуиция подсказывала, что он где-то в Париже, куда сегодня прибыла и Маринетт, всё так же музицирует, быть может, обзавёлся семьёй…       Отвратительная была идея!       Такси, прошуршав шинами, затормозило возле ресторана на набережной де Конти. Маринетт, украдкой вздохнув, отогнала мысль, что еще не поздно передумать и рвануть в аэропорт, оставила водителю щедрые чаевые, аккуратно прикрыла за собой дверь и шагнула на дорожку, обрамленную клумбами с цветущими пеларгониями. Двери перед ней услужливо распахнулись. Её окутал вязкий полумрак, но глаза быстро привыкли. Обстановку Маринетт сочла простой, но приятной. Она даже успела подумать, что не прочь скоротать здесь часок-другой за приватным разговором по душам с той же Альей. Но сегодня её ждали за самым большим столиком.       – Марине-е-етт! Маринетт! – тонкая рука именинницы Роуз взмыла в воздух. – Мы здесь!       О, да, не заметить шумную компанию мог разве что полностью слепой. Маринетт невольно остолбенела, разглядывая собравшихся, но вспомнила о манерах и тут же запретила себе задерживать на ком-то взгляд слишком долго. Разве что афрокудри Альи, занявшие место привычных мягких волн, никак не давали ей покоя.       Кое-кто вовсе не изменился. Роуз без умолку щебетала обо всём и ни о чём, хлопая оленьими глазками, Джулека – дьяволица с виду, но тихий ангел внутри – больше молчала. Нино сжимал ладонь Альи под столом, полагая, что романтичных жестов никто не увидит. Святая наивность! Маринетт отметила, что он будто забыл повзрослеть и выглядел в свои тридцать как подросток. Не то что здоровяк Айван. Густая щетина сделала его брутальным до мозга костей. Интересно, это была его инициатива или Милен приложила руку? Сама она, к слову, заметно похорошела – оставила где-то за бортом килограммов десять, избавилась от дредов, зато выбрила один висок и, как успела краем глаза углядеть Маринетт, набила татуировку на плече. А чуть позже выяснилось, что и не одну. Стоило Милен положить руку на стол, как выяснилось, что абстрактные полоски на предплечье сливались с их зеркальным отражением, что продолжалось уже у Айвана. Разрозненные элементы соединялись в рисунок сердца. Очаровательно. Пришедшие без вторых половинок Аликс и Зои тоже тоскливыми не выглядели.       Не было среди закадычных друзей юности лишь двоих. Отсутствие первого не удивило. Наверняка отец уже давно вынудил обрубить все концы и запретил общаться с теми, кто не дотягивал до статуса их фамилии. Второго Маринетт если и хотела увидеть хоть одним глазком, то до внутренней дрожи боялась.       – Ты чего стоишь?       Тонкий, но требовательный голос Роуз заставил отбросить размышления и зашевелиться. Маринетт наконец присоединилась к компании за столом, одарив каждого чуть смущённой улыбкой, словно извинялась за непозволительно долгое отсутствие. Место ей выделили между виновницей торжества и лучшей подругой. Первая тут же наполнила тарелку весьма аппетитным на вид салатом. Вторая организовала бокал вина. Алкоголь оказался как нельзя кстати. Маринетт осушила бокал неприлично быстро, поймала на себе встревоженный взгляд Милен, но зато раскрепостилась.       Потекла беседа – спокойная, непринуждённая, словно и не было этого побега длиной в десяток лет. Джулека рассказывала, что хочет попробовать реализоваться как вокалистка, Айван – о том, как они с Милен благополучно скоротали зиму на Гоа, Алья – о карьерных перспективах, к которым она уверенно шагала последние пять лет, Аликс – как забавно оказалось принимать экзамен у студентов, с которыми накануне столкнулась в клубе. Пришла очередь Маринетт делиться новостями, а она, вместо истории о золушке и принце неловко закусила губу. Говорить не хотелось. На словах её жизнь казалась сказкой, на деле она отчаянно скучала по прошлому, только открыто признаваться в этом откровении самой себе отказывалась, потому и упрямо бежала от мыслей.       Отмолчаться не удалось – старые друзья и так с трудом простили десять лет отсутствия. И Маринетт, нацепив самую беззаботно-сладкую из своего арсенала улыбку, принялась выкладывать истории о жизни в Лондоне. Совсем уж сокровенные детали она оставляла при себе, за что словила пару укоризненных взглядов Альи. Остальные слушали, приоткрыв рты. Одно упоминание роллс-ройса чего стоило. Рассказ смахивал на сценарий к мелодраме с клишированным счастливым концом, но Маринетт-то знала, что у всего есть своя цена. За возможность заниматься любимым делом, не отвлекаясь на рядовые трудности, она расплачивалась абсолютнейшей покорностью. Решения в их семье безапелляционно принимал супруг, а сама Маринетт вынужденно училась терпению. Смирению, если угодно. И даже эта поездка изначально была по большим вопросом.       Вечер пролетел, оставив после себя пряное послевкусие мерло и греющее изнутри тепло душевных разговоров. Первой упорхнула Зои, следом засобирались домой Милен и Айван, Аликс укатила на следующую тусовку, Нино, дожидаясь Алью, вышел на террасу подышать. Маринетт осталась в компании подружек, от которых прежде секретов не имела, и почувствовала удачный момент, чтобы закрыть волнующий её вопрос.       – Я думала, что Лука тоже будет… Он занят?       Маринетт в ожидании ответа подвигала по столу пару бокалов, разгладила ладонью и без того идеальную скатерть, сложила в маленький квадратик салфетку.       – Ты не знаешь, да? – робко пискнула Роуз и тут же замолкла, поймав колючий взгляд Джулеки.       – Не знаю чего?       Маринетт почувствовала, что дышать загустевшим воздухом стало невыносимо. Ладони покрылись испариной. В виски вонзились тысячи невидимых иголок. Десять лет она жила в неведении. Десять лет наслаждалась спокойствием, которое теперь рушилось подобно карточному домику на ветру от одного единственного вопроса.        – Он теперь никогда не бывает занят, – полушёпотом, будто раскрывая чужую тайну, заговорила Роуз. – Или, наоборот, занят всегда… Это как посмотреть…       Джулека на расплывчатые откровения Роуз тихо шикнула и, судя по тому, как дёрнулись хрупкие плечи, хорошенько пнула её под столом. Та в ответ лишь сильнее округлила глаза.       – Смысл молчать? – Алья заняла сторону Роуз. – Всё рано или поздно и так бы открылось.        – Я не понимаю… – Маринетт мелко замотала головой. – Что с ним? Что с Лукой?       Она и сама не заметила, как в спокойную речь прокрались истерические нотки. Как пальцы скомкали салфетку – тоже. От дружелюбной расслабленной атмосферы не осталось и следа. Роуз виновато покосилась на Джулеку. Алья, справедливо решив, что лучше бы ей избежать конфликта, бодро отчиталась, что Нино её, должно быть, заждался, и покинула ресторан.       – Девочки, – Маринетт сложила ладони в умоляющем жесте, – просто скажите, что происходит, раз уж начали.       – Я не начинала, – прошипела Джулека, прожигая Роуз очередным гневным взглядом.        Маринетт смотрела глубже и видела в глазах бывшей одноклассницы не злость – боль, какую невозможно терпеть. Из жара бросило в холод.        – Да что, чёрт возьми, происходит?       Маринетт не выдержала и подскочила на ноги, второпях и на эмоциях ударившись коленями о столешницу. Приборы жалобно звякнули, один бокал упал. Стекло не разбилось, но багровые брызги недопитого вина окропили скатерть точно капли крови. Зато Джулека то ли под впечатлением от учинённого беспорядка, то ли под жалобным взгляд Роуз сдалась.       – Лука ни с кем не поддерживает связь, – она заговорила торопливо и тихо, будто желая поскорее расквитаться с неприятным разговором и одновременно боясь сболтнуть лишнего. – Даже со мной и с мамой не слишком охотно контактирует.        – Но что… – Маринетт хотела завалить Джулеку вопросами, но красноречивый тычок в бок со стороны Роуз заставил замолчать. – Продолжай…       Она была готова к упрёкам и обвинениям в свой адрес, но услышала совсем другое – историю жизни хорошего человека, который заслужил вереницу счастливых дней, а получил лишь болезненное существование. Историю, от которой по обнажённым плечам пробегали мурашки.        – Он сильно изменился с тех пор, как ты уехала покорять Англию. Всё реже заглядывал к нам на «Либерти», всё чаще избегал репетиций. Потом вообще гитару забросил. То пропадал где-то, то неделями из дома не выходил. Чем занимался там в одиночестве – неизвестно. Лет пять назад случился проблеск. Наш Лука женился. У нас с мамой камень с души упал. А потом новый удар – скандал, развод и… – Джулека ненадолго примолкла, – он начал прикладываться к бутылке. Может, и принимал что. Не знаю наверняка.       – Марин нам нравилась, – затянувшуюся паузу заполнил голос Роуз. – Она пыталась вытащить его из вечного тлена. До сих пор пытается…       – Как ты сказала? – Маринетт зацепилась за имя. – Ма… Марин? Странно…       – Да, – Роуз потупила взгляд. – И она даже…       – Это лишнее, – прервала её Джулека. – В сухом остатке мы имеем оторванного от реальности Луку, который глушит одному ему известное горе алкоголем и от нашего общества отказывается. Хотя, что это я? Всему миру известно, что там за горе случилось!       Маринетт вздрогнула от укола Джулеки, снова посмотрела на скатерть, забрызганную вином, и постаралась выдохнуть так, чтобы никто её тяжёлого дыхания не заметил. Она знала гораздо больше – ту самую точку невозврата. Знала, от какого из жизненных событий Лука не смог оправиться, но в голове сказанное Джулекой никак не укладывалось. Десять лет… Десять долгих лет. Она оставила один университет и поступила в другой, получила диплом, попробовала себя в роли модельера, сыграла свадьбу, облетела половину мира, а он так и жил прошлым, раз за разом перемалывая в пыль память об их последней встрече, осознанно пустил жизнь под откос и существовал теперь где-то на грани. Чувство вины кольнуло сердце, отзываясь ноющей болью в груди.       – А квартира… – Маринетт рискнула задать последний вопрос, – та же самая, что и раньше?       Адрес она помнила наизусть. Ещё бы! Лука в пору юности одним из первых выпорхнул из-под родительского крыла и шагнул во взрослую самостоятельную жизнь – небогатую, без лишней роскоши, зато с гордостью, что он справлялся без финансовой поддержки со стороны. Не счесть, сколько вечеров они провели в его крошечной квартирке с вечно незаправленной постелью и старомодными бумажными обоями в мелкий цветок. Не счесть, сколько историй о неразделённой любви выслушали запылившиеся и пропахшие кофе стены. В прошлом. В последний раз Маринетт была там накануне своего побега в Лондон. Лука тогда хвастался новенькой гитарой, а ещё попытался наградить поцелуем в щёку перед прощанием. Она ловко увернулась. Он сделал вид, что ничего такого не планировал. Парадокс, но именно сейчас ей захотелось туда вернуться.       – Квартира старая, – кивнула Роуз.       Джулека нахмурилась. Сдвинутые брови говорили, что затянувшийся разговор о брате нравился ей с каждым мгновением всё меньше.       – Мы поедем. Были рады увидеться.       Роуз вяло улыбнулась и поспешила увести Джулеку из ресторана, наверное, чтобы с вынужденного рассказа она не перешла на менее лицеприятные вещи. Догадаться, что до сих пор не остывшие чувства брата могли стать причиной его затворничества и пьянства, было не сложно. Сложнее удержать себя в руках и не высказать всё, что наболело.       Умом Маринетт понимала, что ей за опустевшим столиком делать решительно нечего, но, вопреки здравому смыслу, кивнула официанту и заказала ещё один бокал вина. Для храбрости. 

***

      Она могла назвать таксисту, прибывшему на вызов, любой адрес – родительского дома, приличного отеля или сразу махнуть в аэропорт, но ей руководило рвущее душу ощущение ошибки прошлого и осознание, что настал миг всё исправить.       Спустя полчаса она всматривалась в тёмные неприветливые окна на шестом этаже обшарпанной высотки и пыталась унять дрожь в коленках. И с чего она решила, что кто-то будет ждать её с распростёртыми объятиями? Пока Маринетт давилась горьким сожалением, тяжёлая дверь подъезда лязгнула. В холодящий тело сумрак вышла хрупкая женская фигура. Маринетт рванула вперёд, чтобы успеть проскочить внутрь до того, как двери захлопнутся, и второпях столкнулась с незнакомкой плечом.       – Простите…       Она совершенно нелепо замерла на пороге, позволяя злобно завывавшему ветру окончательно охладить её тело и спутать волосы. Незнакомка, отмахнувшись от ненужных извинений, уже скрылась из виду, а Маринетт в излишне вычурном для спального района платье так и дрожала на сквозняке. Точно в зеркало посмотрелась. Та же хрупкая фигура, те же тёмные пряди, уходящие в какую-то магическую синеву и обречённый взгляд голубых глаз. Бывают же совпадения.       Маринетт пожала плечами и зашагала по лестнице вверх, всеми силами сопротивляясь приступам кашля от заполнившего пространство густого табачного дыма. Свет на нужной лестничной площадке не зажёгся – какой-то хулиган разбил лампочку, а у жильцов не дошли руки её заменить на новую. Или никто не видел в этом смысла. Ну а зачем, если снова разобьют?        Приглядевшись, Маринетт различила тонкую полоску тусклого света из-под нужных ей дверей. Удача сегодня явно благоволила её затеям. Не пришлось ни звониться, ни стучаться, ни пытаться объяснить, кто она и чего здесь забыла. Дверь оказалась незапертой и поддалась с лёгким скрипом.        Внутри было тихо – Маринетт казалось, что она слышала собственный пульс. И грязно – разуваться да и прикасаться к мебели и стенам было страшно.        – Лука? – она осторожно позвала хозяина квартиры по имени. – Лука! Ты дома?       Тишина. Так и не услышав ни шороха, ни внятного ответа, Маринетт захлопнула за собой дверь. Оставлять замок открытым ей показалось небезопасным.        – Лука!       И снова тишина. Немного поразмыслив и решив, что на кухне ей делать нечего, она пошла в комнату. Чем дольше она смотрела по сторонам, тем более крупная дрожь её пробивала. От хаоса вокруг, от затхлого запаха с примесью отвратительного спиртного и табака, от общего ощущения безнадёги – от всего увиденного и почувствованного к горлу подступала тошнота. Захотелось сбежать, сжечь одежду, состричь волосы и пару часов отмокать в горячей воде, но Маринетт продвигалась вперёд, уже не надеясь увидеть хоть что-то хорошее.       – Лука! – она позвала его снова, но быстро поняла, что кричать напрасно.       Хозяин жилища предстал перед гостьей в откровенно неприглядном виде – лежащим на диване с засаленной и местами протёршейся обивкой. Он спал, уткнувшись лицом в подушку с наволочкой не первой свежести, но, заслышав шаги, шевельнулся, издал странный звук, напоминавший то ли глухой стон, то ли хрип пациента с хроническим бронхитом, и повернулся на бок.        – Сказал же, не приходи, – раздражённо пробубнил себе под нос Лука. – Справляюсь… без твоей заботы!       Он примолк, бросив слова, которые явно предназначались не Маринетт, а предыдущей гостье. Невольно вспомнились слова Роуз о женщине по имени Марин и образ растерянной незнакомки на выходе из подъезда. Картинка сложилась. Старательно перебарывая брезгливость, Маринетт опустилась на пол, аккуратно коснулась мужского плеча, не прикрытого растянутой тканью майки, и ужаснулась. Кожа на руке до самого запястья оказалась покрыта многочисленными шрамами – разными: совсем тоненькими белёсыми полосками, широкими выпуклыми поблёскивающими рубцами, кругляшами, напоминавшими едва зажившие язвы, а местами ещё и с бугристыми корочками.       – Лука, – она перешла на шёпот, уже не слишком надеясь прервать сон.        Его не разбудил ни голос, шепчущий в который раз имя, ни касания, сначала лёгкие, а затем уверенные. Хрупкая ладонь, украшенная обручальным кольцом от другого мужчины, откинула пряди, обнажая заметно постаревшее и осунувшееся лицо с неаккуратной щетиной. Небрежные волосы явно нуждались в стрижке, кое-где на кончиках ещё проглядывал прежний голубой отлив. Губы побледнели, местами потрескались, покрылись полосками запёкшейся крови. Даже дыхание, натужное, прерывистое, совсем не такое, какое должно быть у здорового человека, вызывало опасение. И завершал картину едкий запах дешёвого алкоголя.       – Что ты с собой сделал? – прошептала Маринетт, снова запуская руку в волосы Луки.       «Что ты с ним сделала?» – зашёлся в ярости её внутренний голос.        Новая порция отчаянно горькой вины накрыла с головой. Маринетт поднялась, угодила во что-то липкое и порадовалась, что не сняла обувь, другой ногой запнулась за пустую бутылку. От шума катящегося по полу стекла Лука тоже не проснулся. Маринетт же решилась действовать. Однажды она уже ушла, превратив подающего надежды музыканта в спившуюся тень самого себя. Если кто и мог протянуть Луке руку помощи, это была она сама.        В запущенной квартире, где в глаза не бросилось ни одного хоть мало-мальски чистого уголка, Маринетт смотрелась неуместно. Да и попала она сюда из совершенно другого мира. Но сбегать не собиралась, а ринулась к шкафу в поисках чего-нибудь, чем можно заменить своё неприемлемо роскошное платье. Попытка найти чистую одежду в общем хаосе, казалось, заранее обречена на провал, но Маринетт штурмовала полку за полкой, откидывая в стороны прокуренные мятые футболки, что даже на тряпки не сгодились бы.       «Сюрприз» поджидал в самом дальнем уголке. В пакете обнаружился аккуратно свёрнутый трикотажный костюм. Женский. Маринетт собственные вещи узнала сразу. Она надевала их, оставаясь пару раз у Луки на дружескую ночёвку. Тогда они, совсем ещё юные, могли до рассвета убивать время философскими разговорами с перерывами на перебирание гитарных струн и крепкий кофе. Что побудило его все эти годы бережно хранить уже никому не нужную одежду, она не знала, но глаза защипало от слёз.       Маринетт предполагала, что после празднования дня рождения Роуз тихо отоспится и вернётся в Лондон в свою привычную атмосферу, но судьба всегда звонко смеётся в лицо тем, кто строит планы и верит, что сам управляет жизнью. Уйти не получилось. Первым делом Маринетт устроила капитальный сквозняк, распахнув все окна настежь. Луку, чтобы не простудился, она накрыла одеялом, которое отыскала в шкафу. В его чистоте она усомнилась, но ничего лучше не нашла. На её счастье на кухне нашлись кое-какие тряпки, ведро и полупустой флакон с моющим средством, срок годности которого истёк ещё прошлым летом. Видимо, когда-то Лука пытался наводить порядок, но забросил это дело. Маринетт же, в привычном графике которой такого занятия уже давно не мелькало, теперь с азартом взялась за реализацию задумки и результатами была довольна.       К полуночи она избавилась от слоя пыли, что копился даже не месяцами – годами, к двум часам ночи ликвидировала все пятна сомнительного происхождения на полу, попутно собрав три мешка мусора, а когда часы показывали четыре утра обессиленно рухнула на табурет, мысленно похвалив себя за то, что постирала и развесила сушиться найденную одежду, выгребла из кухонных шкафов гору хлама, а из чудом уцелевших продуктов умудрилась соорудить подобие обеда. В квартире больше не пахло тошнотворным перегаром. Даже запах химической лаванды от моющего средства, которым Маринетт щедро заливала полы, перекрылся приятно щекочущим ноздри ароматом съестного. Но Лука спал слишком крепко, чтобы почувствовать перемены.       Решив, что задержалась здесь непозволительно долго, Маринетт засобиралась на выход. Очередная попытка привести Луку в чувства потерпела крах. Он лишь перевернулся на другой бок и пробурчал что-то невнятное. Слов было не разобрать, но как благодарность не звучало совершенно точно. Вздохнув, Маринетт написала пару строк на клочке бумаги, оставила скорее по привычке подпись в виде размашистой буквы М и захлопнула за собой дверь. Её заждались родители. И Лондон.

***

      Лука проснулся не от жажды, превратившей горло в раскалённый и потрескавшийся пласт земли, не от пульсирующей головной боли, не от озноба. Ко всему этому он уже давно привык. Его разбудили слишком отчётливые звуки города, будто спал он на улице, а мимо проносились, изредка распугивая зазевавшихся пешеходов клаксонами, машины и шуршали подошвами люди. Он сел, безжалостно протёр до красноты глаза и терпеливо не шевелился до тех пор, пока картинка мира не обрёла чёткие контуры. А дальше решил, что продолжает спать или видит галлюцинации. Как Лука ни напрягал память, вспомнить, что он укрывался одеялом, не смог, но сползшее к коленям колючее клетчатое полотно говорило об обратном. Лука скривился.       – Марин… Сказано же…       Одеяло от грубого взмаха ногой полетело на пол. Чистый пол, а не тот, к которому уже привычно липли ступни. Лука, превозмогая гулкие удара сердца и головокружение, зашагал по квартире. Чтобы не упасть, приходилось держаться за стены. В уставшем от бесконечных возлияний мозге вспыхивали картинки вчерашнего вечера: Марин, в который раз умоляющая не отталкивать её, глаза, глядящие с безнадёгой, руки, тянущиеся к его вороту, губы, выкрикивающие его имя. И его острое желание прекратить ненужные и изрядно надоевшие встречи.       Лука о своих чувствах толком и не думал. Ни сейчас, ни когда обладая ещё трезвым рассудком и повинуясь какому-то странному порыву, состоящему из смеси жалости и сострадания, позвал замуж. Марин в ту секунду кружилась по комнате, мечтательно прижав ладони к груди. Лука думал, что она до щемящей боли в истерзанном вечной нелюбовью сердце похожа на другую девушку.       Этот брак даже попыткой забыться не был. Лука продолжал мучить себя воспоминаниями, только делал теперь это не изредка от встречи к встрече, а на ежедневной основе. Марин старалась быть хорошей женой: хозяйство вела точно по книжке, училась слушать и слышать, пыталась стать для мужа воздухом, но ещё не знала, что была обречена с самого начала. Луке будто бы нравилось жить, погружённым в непрекращающиеся страдания. Он смотрел на жену и видел другую – ту, что не смогла стать ему кем-то большим, ту, потолком в общении с которой стала несуразная однобокая дружба. И имя её ни для кого загадкой не было. Маринетт искала в Луке поддержку. И нашла. Крепкое плечо стало подушкой для бесконечных потоков слёз по Адриану. И чем дольше она плакала, стыдливо пряча опухшие веки и цепляясь холодными пальцами за уютную фланель рубашки, тем сильнее привязывался Лука.       Её решение уехать раскололо сознание надвое. Одна часть призывала на подмогу остатки уже по большей части растерянной гордости и умоляла начать жить заново. Другая навязчиво шептала бороться дальше. Лука ступил на зыбкий второй путь, но Маринетт руку и сердце молчаливо отвергла. В тот день хотелось лечь на рельсы. И назавтра тоже, и спустя неделю, и через год…       Марин, если и видела не заглушаемую ничем тоску в глазах мужа, вопросов никогда не задавала. Он старался быть для неё достойным спутником, вот только срывался всё чаще от осознания собственной беспомощности. Он выбрал копию, пусть не самую плохую, а местами очень близкую к бесценному оригиналу, но убедить себя так и не смог.       Любить Лука умел лишь одну девушку. Сначала их разделяли её чувства к другому, потом добавились километры. Он всё реже брался за гитару и всё чаще – за стакан. Дальше всплыли слухи о её удачном замужестве в Лондоне, позже информация подтвердилась. Корпус гитары треснул в тот день с надрывным хрустом. Лука рвал струны и понимал, что уничтожал всё живое внутри себя. А дальше жизнь по наклонной полетела в пропасть. Попытки построить семью задохнулись в череде сомнительных знакомств и реках алкоголя. Желание бороться даже за себя самого, а не то что за любовь, угасло.        Лука поморщился, силясь прогнать воспоминания, которые давно не вызывали никаких светлых чувств – лишь боль, тупую, ноющую, медленно убивающую изнутри. В квартире пахло едой и едва уловимо женскими духами. Отовсюду веяло холодом, несмотря на уже успевшее набрать полную силу солнце за окном. Проклиная бывшую жену за вседозволенность, Лука захлопнул створку, выдохнул и поплёлся на кухню, но взгляд зацепился за белеющий клочок бумаги с парой строчек на нём.       Руки задрожали ещё сильнее. Смутило не содержание – так, общие слова о наведённом порядке и готовой еде на плите, не почерк – Лука поймал себя на мысли, что понятия не имел, как пишет его бывшая жена. Нервничать заставила короткая подпись – М...       А что, если?..       Пришлось смять листок и силой сдавить переносицу, но легче не стало. В голове замелькали кадры прошлого. Того самого прошлого, в котором всё так радужно начиналось, а потом пошло наперекосяк. Вот он впервые увидел Маринетт и сразу понял, кому отныне и вовек будет принадлежать его сердце. Вот сжал её нервно потеющую ладошку, когда она чуть неуклюже ступила на лёд. Вот обнаружил рядом с собой на гранитном берегу над притихшими водами Сены. Пережить и принять её безусловную любовь к однокласснику Лука смог, а скоропалительный побег и скорое замужество – нет, увы.              Слишком много воспоминаний упрямо лезло в похмельную голову. Желание утопить боль в очередной порции алкоголя зацарапало горло, изъязвлённое застрявшими там признаниями в чувствах. Руки шарили по шкафам и столам в поисках эликсира беспамятства, медленно сводящего на тот свет, но ничего не находили. Кто-то слишком много на себя взял, выбросив из дома всё спиртное до последней капли. Лука выругался. Марин столь нецензурных оборотов в свой адрес явно не заслуживала, особенно если учесть, что она и не думала устанавливать свои порядки на чужой территории, а послушно покинула этот храм вечной скорби по неразделённой любви ещё накануне вечером.        Лука рухнул на пол, сначала коленями, затем всем телом, водил ладонями по скрипучим доскам с облезшей краской, словно пытался отыскать что-то давно потерянное. Себя? В груди нестерпимо кололо. Лука дышал, но воздух застревал в глотке, а к лёгким упрямо не шёл. Лоб покрылся испариной. Веки закрылись сами собой, и снова замелькали картинки. Маринетт… Маринетт… Она была всюду. Воспалённое воображение подсказывало, что это шлейф её духов витал в квартире.        – Маринетт… – прошептали пересохшие губы против воли их обладателя.        «Маринетт», – вторило сердце, перемалываясь в порошок на жерновах реальности.        Маринетт. Его ненайденное сокровище. Его повод разлеплять сонные веки по утрам в пору юности. Но сейчас хотелось другого – закрыть глаза и утонуть в болезненных сновидениях, где она гладила бы его изуродованные шрамами руки. Лука и сам не заметил, как дыхание стало совсем редким.       Он медленно пополз к окну. Не хлебнуть воздуха, нет – задохнуться им, а после прекратить невыносимую пытку раз и навсегда. На подоконник он забирался решительно, зная, что настал тот самый момент, когда проще оборвать и без того ветхую нить жизни собственными руками, с растоптанной мечтой, разбитой надеждой, превратившейся в уголёк искрой в груди, но, что главное, без жалости к себе.       Страх не цеплялся за сгорбленные плечи. Лука знал – он умер уже давно, когда дрожащими непослушными пальцами тайком опустил кольцо в карман той, что отказалась его принять открыто. Брошенный беглый взгляд на сереющий тротуар внизу не изменил ровным счётом ничего. Нарастающая мигрень вкупе с удушьем толкала на отчаянный шаг.       Лука понятия не имел: шесть этажей – это много или мало? Как быстро он рухнет на землю? Успеет ли ещё раз прошептать имя той, что все годы разлуки безраздельно властвовала в его голове, то занося лезвие над кожей, то пододвигая мутный стакан? Успеет ли попросить у неё прощения, за то, что их пути пересеклись? Прохладный ветер ласкал лицо, призывая не медлить. Лука прикрыл глаза, сосредоточился на звуках и на долю секунды ему показалось, что в этом мелодичном насвистывании он отчётливо услышал голос.       Её голос. Голос Маринетт. Она звала, а он… Он, не раздумывая, бросился за ней.       Вниз.