Это была любовь

      В детстве Маринетт часто снились сны, и она старалась до мельчайших деталек запомнить каждый. Сначала, будучи совсем крохой, она бесхитростно пересказывала всё увиденное маме, а потом, освоив навыки письма, аккуратно переносила мысли в тетрадку. Те воображаемые истории открывали путь в волшебный мир, и казалось, что мечтам свойственно сбываться. Позже, когда юная Маринетт познала горечь невзаимной влюблённости, в сновидения прокрался объект её трепетных чувств, а после побега в Лондон и встречи с Джозефом сны прекратились. Ночи пролетали как один миг, оставляя после себя лишь пустоту и едва уловимый шлейф сожаления.       Сегодня Маринетт впервые за долгое время снова увидела сон – счастливую, но несбыточную картинку, где она бежала босиком по влажной и прохладной от утренней росы траве, а за ней, пытаясь поймать её ладонь, следовал Лука. Убегала она в шутку, дразнясь то лучезарной улыбкой, то воздушными поцелуями, но предоставляя шанс поймать её. Он предпочёл дать ей от души наиграться прежде чем сгрести в объятия. После они долго валялись на заботливо расстеленном им пледе, скрытые от любопытных глаз пышной зелёной листвой. Лука целовал её всюду, куда мог дотянуться. Она хихикала от щекочущего дыхания, ласкающего шею, и верила, что прикасается к счастью, принявшему осязаемую форму. И не было на его руках россыпи шрамов, а в глазах – застывшей немой тоски.       Утро, ворвавшееся в жизнь безапелляционным звоном будильника, безжалостно расставило всё по местам. Маринетт вслепую отключила сигнал и, совершенно не желая выныривать в реальность, снова улеглась поудобнее, обхватив уголок одеяла. Вот бы прежний сон снова снизошёл на неё...       Лука старался спать неподвижно. Даже не из-за парализованных ног. Он слишком сильно боялся спугнуть Маринетт: вообразил себе, что она проснётся от его неосторожного касания, сочтёт близость непозволительной и переберётся тихонько на кресло, оставив ему лишь едва уловимый сладковатый запах её шампуня, да так и лежал, протягивая к милому лицу руку, но не смея его коснуться.       Мысли проснулись раньше тела. Сначала Лука осознал, как далеко зашёл в своих желаниях накануне вечером, и лишь потом содрогнулся от боли в онемевшем плече. Маринетт дышала глубоко и ровно, обнимала краешек одеяла и будто улыбалась во сне. У Луки от лёгкого подрагивания её губ щемило в груди. Это вчера всё казалось правильным. Это вчера можно было беспрестанно гладить спину сквозь мокрую ткань в попытках убедиться, что Маринетт настоящая. Это вчера можно было забыться под натиском её поцелуев и вновь почувствовать себя живым и нужным.        Лука не жалел, нет. Разве можно было жалеть о сбывшейся мечте? Но он просто-напросто понимал, что был худшей во всем мире кандидатурой на роль спутника для прекрасной Маринетт. Он ей верил безоговорочно. Знал, что она не лгала, когда тянулась навстречу, что их обоих вело вперёд одно желание на двоих. Ещё знал, что сейчас она проснётся, одарит мягкой полусонной улыбкой и коснётся пальцами его щетины, а он будет медленно задыхаться от непреодолимого чувства вины за то, что позволил-таки привязать её к себе.       Лучше бы эта ночь никогда не заканчивалась…       Но Маринетт заёрзала на краю постели, блаженно потянулась, кажется, даже не смогла сдержать протяжного полустона и открыла глаза. Чтобы картинка обрела ясные контуры, пришлось несколько раз зажмуриться. Беззаботный сон развеялся, уступив место обыденности, но теперь Маринетт виделась их общая рутина, поделённая на двоих. Губы ещё помнили поцелуи. Сердце рвалось за новой порцией нежностей, и лишь тяжёлый взгляд Луки останавливал. Он определённо успел всё обдумать. Она села, поправила перекрутившуюся футболку, взбила пальцами волосы. Это утро могло быть добрым, если бы не страх, что всё закончится толком не начавшись. Отвлечься бы.       – Завтрак приготовлю, – хрипло проговорила Маринетт. – Что ты хочешь?       Она понимала, что оба они не в том положении, чтобы бездумно валяться в кровати весь день напролёт, утопая в тёплых объятиях и теряя рассудок от головокружительных поцелуев. Прошлое наложило на их души слишком серьёзный отпечаток. С таким гнётом не справиться за ночь, проведённую в одной постели на расстоянии вытянутой руки. Не справиться и за десяток ночей, методично приближающих их друг к другу. Хватит ли жизни, чтобы разбить преграды окончательно, сорвать с груди цепи и наконец вдохнуть свободно?       – Мне без разницы. Есть не хочется.       Попытка прочесть хоть что-то по лицу была заведомо обречена на провал. Мысли Луки оставались для Маринетт тайной. Казалось, он одновременно был напуган стремительным развитием событий и корил себя за то, что позволил корке льда, сковавшей сердца, треснуть. Маринетт боялась другого. Не сближения – холодности Луки, но предпочла не разводить философию, а дать им обоим шанс всё как следует обдумать и, мимолётом, точно не имела на эту вольность права, коснувшись мужского плеча, выбралась из постели.       Увы, легче от возни на кухне в одиночестве не стало ни на малую толику. Кожа помнила отпечатки губ Луки. Сердце упрямилось и толкало обратно в комнату. Две чашки кофе были плохим завтраком и отвратительным средством против расшалившихся нервов, но на кулинарные изыски Маринетт оказалась не способна. Не выйдет отмолчаться. Пришлось определяться с приоритетами, ведь чем дольше она передвигала посуду с места на место, тем жарче разгоралась внутри неё тревога. Сдавшись и оставив тарелки в стороне, она вернулась к Луке. Он уже перебрался из постели в коляску и теперь бесцельно кружил по комнате.       – Готово, – Маринетт замерла у порога и сглотнула. – Правда, только кофе… И явно не такой вкусный, как получается у тебя.       – Большего и не нужно.       Ей показалось, что голос Луки прозвучал слишком тихо, будто что-то мешало ему говорить. Стало неуютно настолько, что даже первые дни пребывания в этой квартире с ночёвками на потрёпанном кухонном диванчике показались сказкой. Стало невыносимо горько от мыслей, что она бесцеремонно влезла в чужую жизнь, сломала старые правила и фактически навязалась, не оставив иного выбора, кроме как принять себя. Маринетт себя не обманывала и чудес не ждала. Было бы странно видеть со стороны измученного Луки романтические порывы, но его отстранённость резала тупым лезвием. Всё её естество в эту минуту сжималось в комок от непреодолимого желания броситься в объятия, что теперь ей были нужны как воздух.       – Что теперь будет? – прошептала она.       Слова сорвались поспешно, необдуманно, без возможности взять их обратно или хоть как-то смягчить. Слишком прямо, слишком резко. Слишком больно даже для неё самой. Наверное, стоило пожалеть Луку, а не бить в упор вопросами, правильных ответов на которые нет.        – Прости, – поспешила извиниться Маринетт. – Я имела в виду... что...       «Что, Маринетт?! Что?» – взвился в истерике собственный разум. Сказать теперь, что спрашивала, чем они займутся сегодня? Луке, конечно, не привыкать слышать от неё всякую несуразицу, но ситуация не располагала к безобидным шуткам. Она решительно пересекла комнату, приблизилась к коляске и присела сбоку. На мужском виске мелко пульсировала венка. На подлокотнике застыли в напряжении пальцы и лишь мизинец мелко подрагивал. Маринетт рискнула накрыть руку Луки своей и медленно выдохнула, когда поняла, что он не оттолкнул её и не напрягся ещё сильнее.       – Я не должна была спрашивать такое, – выдавила из себя Маринетт.       В её голове один несчастный вопрос звучал как обидная претензия, но Лука видел ситуацию иначе – так, будто ещё не поздно отмотать назад и в наказание отобрать у самого себя шанс на счастье.       – Это я не должен был тебя целовать…       Он повернулся, и теперь Маринетт могла не разглядывать сосредоточенный профиль, а снова утопать в бескрайней небесной глади его глаз. Но этого оказалось чертовски мало, чтобы погасить боль от последней услышанной фразы.       – Нет, Лука, нет! – она не смогла сдержать вскрик и совершенно неделикатно вцепилась в его руку. – Не отдаляйся от меня, прошу... Я хочу быть рядом. Не как помощница или, того хуже, сиделка. Даже не как друг. Как… женщина…       Он молчал ровно столько, сколько потребовалось ему, чтобы свободной ладонью дотянуться до руки Маринетт.       – Ну зачем я тебе? – Лука погладил её пальцы. – Ты вернулась домой, чтобы обзавестись обузой?        Домой. Она вправду вернулась домой. Как бы Маринетт себя ни обманывала, как бы старательно ни влезала в чужую шкуру, всё пошло прахом. За десять долгих лет Лондон не стал её местом силы. Она запрещала себе думать о Париже и слишком часто вспоминать прошлое, но бежала в итоге от самой себя. И лишь сейчас, оказавшись рядом с Лукой, она предельно ясно осознала, что устала от вечной гонки и хочет осесть именно здесь. С ним.       – Ты не обуза, – Маринетт говорила и мысленно умоляла Луку, не отпускать её руки. – Ты мужчина, рядом с которым я хочу провести остаток дней.       – Говоришь, будто тебе за семьдесят перевалило, – он едва слышно хмыкнул.       – Разве смысл меняется?       – Нет, – Лука задумчиво обвёл комнату взглядом, похлопал себя по бедру, но сразу вернул ладонь на прежнее место. – Знаешь, я бы очень хотел закрыть глаза на эти дурацкие обстоятельства. Но, Маринетт, давай будем честны друг с другом и перед собой тоже. Ниже пояса не только ноги. Там всё, что делает мужчину мужчиной. Я не подарю тебе полноценного счастья. Лишь обреку на страдания до конца жизни. Ты об этом мечтала? К этому стремилась? Ты такая чудесная... Такая талантливая, неравнодушная, храбрая, упёртая по-хорошему... Мир за пределами этой квартиры ждёт тебя с распростёртыми объятиями.       Ладонь Маринетт дрожала в плену рук Луки. Показалось, что пол качнулся. Её мир был здесь – сидел напротив и пытался убедить в чём-то с виду логичном, но категорически неправильном. После вереницы ошибок из-за самообмана, честность стала бы ей лучшей наградой. Но услышала она вовсе не те откровения, которые уже успела себе нафантазировать, подстёгиваемая вчерашними поцелуями и сегодняшним сном.       – Всё, что делает мужчину мужчиной, вот здесь, – Маринетт освободила руку, перебралась вперёд, расположилась напротив Луки и прикоснулась пальцами к его вискам. – И ещё здесь, – её ладонь накрыла грудь чуть левее от середины. – И с этим у тебя полный порядок, ведь так? Мне не нужно больше ничего.       Маринетт, с застывшими в уголках глаз слезами, в который раз стояла перед Лукой на коленях, а он проклинал себя за то, что выжил. Уж лучше бы ей приносить изредка цветы к могильной плите с его именем и жить-творить-любить спокойно, а не завязывать ему шнурки перед каждым выходом на улицу. Уж лучше бы ей тратить драгоценное время на новые эскизы, а не набирать ему воду в ванну и подавать полотенце. Лучше и проще. Было лишь одно «но» – Лука любил. Каждый взмах её пушистых ресниц. Каждую веснушку, что россыпью украсили щёки. Каждое робкое движение уголков её рта. Любил и не знал, как быть: собрать силу воли в кулак, оттолкнуть и даровать ей свободу или наслаждаться сполна каждой минутой её присутствия, понимая, что он своей любовью связывает её крылья.        – Кофе, наверное, остыл, – невпопад пробормотал он.       – Новый сварю. С корицей. Ты только научи меня, как правильно, – принялась торопливо болтать Маринетт, лишь бы заполнить пустоту. – Как ты это делаешь? Я ведь... точно всё перепутаю...       – Маринетт, – Лука покачал головой в ответ на её суетливую болтовню, – что-то мне подсказывает, что ты хочешь услышать очевидные вещи…       – Это какие же?       Она чуть сощурилась. Тень улыбки во взгляде Луки давала шанс, что ещё не всё потеряно. Ладонь, укутавшая теплом щёку, – тоже.        – Что ты нужна мне.       Признание, ровное и чёткое, будто отрепетированное в пустоте комнаты перед мутным зеркалом сотни тысяч раз, заставило веки Маринетт мелко задрожать.        – Только давай плакать не будем… – Лука погладил её щёки, пока ещё сухие.       – Не будем, – тихим эхом отозвалась Маринетт.        Но кому как не Луке было знать, что горячая влага струйками побежит по светлой коже уже через пару мгновений? И кому как не ему уметь было её успокаивать? Гитары под боком не оказалось, для песен обстоятельства выглядели скверными, а тактильного контакта уже было предостаточно, поэтому определённо стоило... отвлечь?       – Что ты там говорила про реабилитацию?        Уловка сработала. Маринетт сглотнула и начала копаться в памяти, перебирая советы Эршеля.        – Что в клинике, где мы вчера были, полно всякого оборудования, которое могло бы помочь тебе.       – И ты хочешь, чтобы я туда поехал? – чуть строго уточнил Лука.       – Это в любом случае будет результативнее, чем попытки заниматься дома.        – И ты впихнёшь занятия в клинике куда-то между встречами с моим персональным мозгоправом? Если так, то впору заводить ежедневник!       Маринетт утвердительно закивала, и лицо её просветлело.       – Ты спрашивала, что будет дальше?..       Лука погладил её по волосам и потянул за руки, призывая подняться с колен. Она покорно выпрямилась и прислонилась боком к подлокотнику. Её талию обвила рука, дарящая долгожданное тепло. Маринетт неуверенно кивнула, словно сама боялась возвращаться к прежнему разговору.       – Дальше будет много-много работы над собой, – продолжил Лука, прижимаясь головой к её груди, и перешёл на совсем тихий шёпот. – Хочешь пройти этот путь со мной?       Её приглушённое «да» прозвучало как громовой раскат, а следом хлынул сокрушительным ливнем поток слёз, несущих облегчение и покой, какой бывает тёплым летним вечером после затяжной грозы.

***

      День прошёл в мелких делах, которые быстро приблизили сумерки. Маринетт, вдохновлённая переменами и будущей реабилитацией Луки, навела порядок в кухонных шкафчиках, подбадривая себя мыслью, что на пару месяцев её денег точно хватит, а дальше она что-нибудь решит с работой. Сам он уединился с гитарой и оттачивал заново навыки игры до режущей боли в пальцах. Каким бы огромным ни был соблазн поддаться искушениям и спокойно восстанавливаться, он не собирался вечно жить за чужой счёт, а заработать самостоятельно в нынешних реалиях мог, так или иначе, только музыкой.       Времяпрепровождение порознь, пусть и в одной квартире, пошло на пользу. Маринетт ещё раз прокрутила в мыслях всё сказанное и несказанное, попутно убедившись, что соскучилась по прикосновениям Луки. Она не была уверена, что попросив её вчера остаться, он предполагал и все последующие ночи проводить вместе, но после душа присела на краешек его постели. Лука отложил гитару в сторону и похлопал ладонью рядом с собой. Маринетт улыбнулась и охотно подобралась ближе.       – Сегодня разделась перед ванной? – Лука позволил себе ухмылку.       – Предоставился такой шанс, – хихикнула Маринетт. – Глупо ведь его игнорировать. А то у меня сухой одежды не останется.       – Выглядишь так, будто уже не осталось.       Маринетт смущённо повела плечами. Так уж вышло, что под руку подвернулась футболка Луки. Наряд был хорош всем: удобным для сна и навевающим правильные ассоциации. Маринетт таким нехитрым способом пыталась показать, что желала быть ещё ближе. Он, хоть и не оставил факт наглого присвоения одежды без внимания, открытых упрёков не высказывал. Наоборот, даже решился на комплимент.       – Ты красивая… – ему показалось, что звучало крайне неуклюже, и он попытался исправиться. – Ты всегда красивая. Даже когда на тебе что-то бесформенное и мокрое. А сейчас… сейчас так вообще за гранью разумного.       Маринетт придвинулась ближе и скрыла неловкость за немного неуместным смешком. Было странно после пережитого вот так сидеть в одной постели. Вчерашний поцелуй в ванной вышел сам собой. Сегодня думали, просчитывали ходы, искали выигрышные комбинации, но в итоге проигрывали оба. Иногда, как оказалось, полезно отключать мозг и повиноваться лишь сердцу.       Первым бросил бессмысленную затею Лука. Ему хватило пары минут размышлений, чтобы сообразить, что они утянут его в болото, из которого не выбраться. Он хотел коснуться Маринетт. Да что там, хотел стиснуть её в объятиях так сильно, как умел, но не двигался, потому что знал, что он теперь способен действовать ровно наполовину. Утренние тревоги улеглись, и теперь он мог не прятать желаний. Он хотел её целовать, жадно и горячо, как велело ему подсознание, но страшился оступиться. Он хотел плотской стороны любви, что отныне стала ему недоступна. Когда-то давно он боялся быть отвергнутым и вкусил этот страх сполна. Теперь боялся разочаровать.        – А, хочешь, я тебе почитаю? – спросила Маринетт, чуть сбивая с настроя, но даруя шанс сгладить угловатость их взаимодействий.       – У меня вряд ли найдётся хоть одна книга.       – У меня зато полно, – Маринетт вытянула ногу и поддела пальцами телефон, валявшийся на краю кровати. – Или фильм посмотрим? Какой ты хочешь?       – Брось, – Лука махнул рукой. – Вряд ли из нас выйдет классическая парочка. Я понятия не имею, как проводить время вместе. Да и, если честно…       Он замолчал, не зная, как озвучить откровенную мысль. Маринетт насторожилась.       – Что, если честно?       – Хочу повторить то, что случилось вчера. Мне… мало. Чудовищно мало тебя…       Дальнейшие разговоры решительно потеряли всякий смысл. Маринетт тоже было мало. Она тоже боялась, но другого – своей неуместной напористостью причинить Луке боль, ещё раз напомнив о его травме и её последствиях. Но он сам потянулся к её лицу, перебарывая внутри себя и страхи, и стеснение, сам припал губами к шее, поднялся выше к пульсирующей венке на виске и, рассыпав поцелуи по лбу, уткнулся носом в макушку. Его ладони очертили плавный женский силуэт и задержались на талии.       – Ты… напряжена, – прошептал Лука.       Вопреки смелым ожиданиям, он ощутил под пальцами вовсе не желанную податливость. Тело Маринетт внезапно превратилось в натянутую струну, и причины перемен он, конечно же, искал в себе.       – Я… что-то сделал не так? Я поторопился? Я...       Его ладони невольно поползли обратно.        – Нет! – Маринетт цепко ухватилась за предплечья Луки, боясь, что он отстранится сильнее или отпустит её. – Просто я…       Луке хватило проницательности, чтобы всё понять без слов. Они были едины в своих желаниях и одинаково боялись их озвучить. Он знал лишь один способ прогнать мешающее напряжение – убедить, что его слова о ней никогда, ни много лет назад, ни сегодня, не были пустым звуком. Он правда в ней нуждался. И она в нём тоже.       – Иди ко мне, – прошептала Маринетт.       Свет в её глазах манил, вторя словам. Лука в себе больше не сомневался ни секунды: знал – всё, что недодаст физически, компенсирует эмоциями. Маринетт без оглядки бросилась навстречу его губам. Стеснение наконец развеялось без следа, позволяя открыто демонстрировать свои стремления. Она впопыхах стянула с себя футболку и отшвырнула её на пол, словно несчастная вещь была хоть в чём-то повинна, вслепую рухнула спиной вниз, утянув Луку за собой, поёрзала, поднявшись чуть выше, чтобы открыть поцелуям шею и ключицы. Из горла вырвалась лишь пара чувственных вздохов, а дальше пришлось против собственной воли перейти на стон. Губы Луки нашли её грудь.       Он вряд ли мог претендовать на звание хорошего любовника: слишком много лет прозябал во мраке заведомо тупиковых отношений и пытался забыться в алкогольном дурмане, слишком много лет считал Маринетт несбыточной мечтой. Но планы вселенной окончательно раздавить Луку где-то дали сбой. Жизнь озарилась тоненькой полоской света, что теперь приняла форму огромного ослепляющего зарева, и ради него стоило выдавить из себя всё, что ещё не погибло. Ради девушки, что сию секунду гладила его спину, стоило заново отыскать себя прежнего, а если не выгорит – слепить заново и стать достойным её.       Маринетт пойманной бабочкой трепыхалась в руках Луки, растекалась лавой под его ладонями, делилась огнём, что горел в её груди и медленно, но неотвратимо сводил с ума. Лука был невыносимо близко, целовал её отчаянно, с каждой секундой утрачивая над собой контроль. Она вскрикнула, когда он впился губами в основание шеи, но не оттолкнула, а дёрнула край его футболки. Ткань едва не затрещала под её пальцами. Луке пришлось чуть замедлиться, чтобы избавиться от одежды, но разочарование от вынужденной заминки прошло быстро, сразу, как только Маринетт протяжно простонала от обжигающего соприкосновения с обнаженным торсом. Она не чувствовала ни дряблости мышц, ни болезненной худобы – всё было вторично. Первична лишь любовь, которой Лука готов был делиться. Он действовал по наитию, понятия не имел, куда заведёт его всё более шумное и тяжёлое дыхание Маринетт, но остановиться уже не мог.       – Я хочу… сделать тебе приятно… Как сумею…       Ей даже на секунду показалось, что до слуха сквозь шорохи простыни и собственные удары сердца донёсся не шёпот Луки, а озвученная фантазия заходящегося в предвкушении экстаза внутреннего голоса. Но даже если так, испытать разочарования она не успела. Лука сполз ниже. Поцелуи с груди сместились к животу и почти достигли кромки белья. Дрожь усилилась.        – Понятия не имею, что я творю…        Последнюю деталь одежды Лука стягивал под глухой одобрительный стон, а самому ему хотелось кричать от бессилия сделать большее. Открывшийся доступ к вожделенному телу чуть усмирил нервозность и не дал пылкости, остуженной обидой на самого себя, скатиться в агрессию.        – Что бы ты ни творил… – Маринетт зарылась пальцами в длинные волосы, – мне… хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой…       – Мне тоже кажется, что это всё сон…       Горячее дыхание Луки сместилось от тонкой кожи на бедре чуть в сторону, и в ту же секунду его губы мягко легли на сочащиеся влагой складки меж разведённых ног. Маринетт была уверена, что именно так и чувствует себя человек, которого пронзает молния. Разряд вынудил тело резко прогнуться. Руки сильнее стиснули пряди, не позволяя им проскользнуть меж пальцев, и расслабились, лишь когда Маринетт ощутила аккуратные касания языка.       Лука исследовал её тело, поначалу осторожно, но аккумулируя в себе смелость с каждым новым вздохом, ласкал каждый миллиметр, не забывая концентрироваться на самом важном. Маринетт смотрела на плывущий мимо неё мир сквозь полуопущенные веки и хаотичные яркие вспышки, дышала всё чаще и поверхностнее, прекратила наконец терзать волосы и попеременно впивалась ногтями в плечи, царапая кожу до красных полос. Лука молился, чтобы эта боль никогда не угасала, ведь лишь она давала понять, что происходящее реально.       Он не знал, какой момент стал переломным – когда кончик его языка напрягся и стал двигаться быстрее ровно в такт мелким подрагиваниям бёдер или когда он, решив что ласк губами катастрофически мало, подключил руки. Маринетт отчётливо ощутила внутри себя пальцы и поняла, что продержится от силы пару минут. Все события её прошлой жизни в преддверии кульминации этой ночи стали мелкими и незначительными. Плохие воспоминания стрёлись напрочь. Она в последний раз вскрикнула, выгнулась дугой, вжалась лопатками в постель, резко распахнула глаза и прокричала в пустоту имя мужчины, что смог вознести её на вершину блаженства.       – Лука!       Он не прекращал осыпать обмякшее тело поцелуям, медленно поднялся выше от промежности к лобку, упёрся лбом в живот, расслабил руки и наконец замер. Ниже пояса Лука не чувствовал ничего, но в голове и в груди разрывались снаряды. И казалось, будто они с Маринетт сплелись навечно и теперь летели вниз, в разверзшуюся под ними бездну. Летели в ожидании, что хоть у одного из них за спиной затрепещут спасительные крылья.        – Лука…        Голос стал тихим, дыхание никак не восстанавливалось. От липкой испарины, покрывающей грудь, стало прохладно.       – М? – он едва заметно шевельнулся в ответ.       – Обними меня.       Лука послушно подполз выше, попутно кое-как набросив на ноги одеяло. Маринетт прижалась к нему так тесно, словно боялась замёрзнуть на ледяном ветру, если отодвинется хотя бы на сантиметр. Идеальный момент потешить себя призрачными надеждами, что дальше жизнь, теперь уже точно совместная, зазвучит как по нотам.       – Как ты? – заботливо спросила Маринетт.       Она принялась ласково перебирать волосы Луки, извиняясь за слишком резкие рывки и попутно отмечая, что они намокли от пота.       – Готов ещё десяток раз броситься из окна, лишь бы этот момент повторился вновь…       – Не смей! – прорычала Маринетт в ответ. – Не смей так говорить!       Но эмоции быстро улеглись. Читать нотации за одни только озвученные мысли сейчас было лишним. Хотелось спать. Веки слипались сами собой. Мозг ещё генерировал слабые команды, но тело, пропитавшееся пряным послевкусием долгожданной разрядки, обмякло и не слушалось.       – Не смей… – вяло пробормотала Маринетт вдогонку собственным возмущениям и закрыла глаза.        – Засыпай, – Лука очертил пальцами контур её лица. – Я буду рядом.       Сопротивляться сну не получалось да и не хотелось. Редкие мысли ещё сыпались в пустую голову, но тут же терялись в лабиринте сна. Сновидения вновь обрели невиданные силы, вытолкнув прочь страхи реальности. Маринетт снова видела счастливую картинку. На этот раз она шагала следом за Лукой вдоль полосы прибоя. Стопы вязли в мокром песке, пальцы ласкали набегающие пенистые волны, прохладный ветер нещадно портил причёску, а она только и могла, что смотреть на мужественную спину в свободной белой рубашке да на рассыпанные по плечам волосы, по старой доброй традиции окрашенные в лазурный. Маринетт протянула вперёд руку, чтобы поймать ладонь спутника, но вздрогнула от резкого хлопка и кожей ощутила новый поток ветра. Сон потихоньку начал рассеиваться, но ощущение прохлады осталось, как и желание произнести кое-что важное, пусть и в состоянии полудрёмы.       – Лука… Лука, ты… нужен мне, – пробормотала Маринетт куда-то в смятые простыни и потянулась ближе, но рука внезапно нащупала лишь остывающую пустоту второй половины кровати. – Лука?       В душу прокралась тень тревоги. Маринетт сбросила одеяло, села и огляделась. Очертаний коляски в полумраке комнаты она не увидела и разволновалась ещё сильнее. Коснувшиеся пола ступни лизнул сквозняк, вынуждая поёжиться.       – Лука… Где ты?        Стоило спросить громче, ведь в каком уголке квартиры он бы ни находился, шёпота бы не расслышал. Но в горле пересохло. Дышать стало невыносимо тяжело.       – Лука… – снова прошептала Маринетт.       И услышала крик, пробирающий до самых костей. Наверное, так кричат от боли взрослые мужчины, лишённые всего, чем дорожили прежде. Наверное, так кричат те, кто боится потерять то, что едва обрели.        – Лука! – закричала теперь уже Маринетт, бросаясь на кухню.       Она нашла его возле распахнутого настежь окна. Продрогшего, несмотря на небрежно брошенный на ноги плед, и упрямо вглядывавшегося в темноту. По тесному пространству вольготно разгуливал ветер, Лука вжимал голову в плечи в бессмысленной попытке согреться, и Маринетт резко одним махом захлопнула створки, а затем опустилась на пол и накрыла ледяные пальцы Луки своими.       Не довелось насладиться покоем. Горечь от лицезрения подавленного Луки перекрикивала остатки удовольствия, что теперь казалось лишним.        – Ты ведь меня обманула, да?       – О чём ты?       Маринетт похолодела от пронзительного взгляда Луки. Легко было целоваться до беспамятства. Сложно признать, что всё строилось на лжи и молчании. Каждый кирпичик, который Маринетт нежными, не привыкшими к суровой работе руками заботливо закладывала в фундамент их отношений, был обманом. Да, их скрепляло кое-что правдивое и настоящее – её чувства к Луке, которые внезапно заполонили душу, но даже они сейчас меркли. Пришло время раскрыть карты и наконец осознать в полной мере свой проигрыш. Лука ненавидел ложь столь же сильно, сколь и беспомощную версию себя.       – Об операции и моих шансах. Их ведь… нет. Ни одного…        Маринетт опустила взгляд и, не выдержав тянущей боли в груди, прижалась лбом к коленям Луки, в очередной раз поражаясь его худобе.        – Эршель сказал, что можно попробовать… Можно вернуть чувствительность! Можно… научиться хоть немного двигаться!       Маринетт едва не задохнулась, когда на её затылок легла замёрзшая ладонь. Неплохой способ охладить разбушевавшееся воображение.       – Ты что, веришь в чудеса? – спросил Лука.       – Хочу верить…       – Мы не в том положении, чтобы носить розовые очки. И как-то совсем уж по-разному смотрим на вещи. Ты думаешь, что вернёшь меня к нормальной жизни… А я до сих пор в глубине души не уверен, что тебе следует оставаться рядом. Плохо твой мозгоправ справляется со своей работой, – Лука покачал головой и коротко усмехнулся. – Я сейчас скажу ужасную вещь. Ужасную, но нужную. Я благодарен тебе. Ты за эти дни подарила мне столько света и тепла, сколько я за всю жизнь не видел. Но лучше бы я и правда умер.        – А обо мне ты подумал?       Маринетт старательно вглядывалась в лицо Луки, насколько ей позволял ракурс, и пыталась понять, что он чувствовал внутри, когда брался рассуждать о собственной смерти. Пугало то, что она видела равнодушие, словно он давным-давно поставил крест на своём существовании, встречал каждый новый день по инерции, только потому что не нашёл способа убить себя и избавить её от обязательств.        – Ты сильная. Отгоревала бы и пошла дальше покорять этот безумный мир, по большей части для меня теперь закрытый.        – Не закрытый! Мы можем…       Но поспорить и переубедить Луку не вышло. На губы Маринетт лёг его палец, предельно ясно просивший молчать.        – Курить хочется, – проговорил Лука.       Маринетт не была уверена, что поступала правильно, но поднялась, влезла на табуретку и вытащила с дальней полки под самым потолком пачку, пепельницу и зажигалку. Тайник на экстренный случай она оборудовала там давно. Была уверена, что понадобится раньше, но Лука неплохо держался до сегодняшнего дня. Она не хотела, чтобы он вновь брался за сигареты, но дала слабину, в который раз утопая в чувстве вины. В конце концов, это она стала инициатором близости, что подарила ей наслаждение, а на него обрушила поток рефлексии. Он потянулся за сигаретой. Рука дрогнула. Маринетт даже показалось, что он вот-вот передумает, но она ошиблась. В темноте кухни ярко вспыхнул огонёк зажигалки.        Лука затянулся. Закашлялся. Труды Маринетт оказались не напрасными – от дыма он успел отвыкнуть. Наверное, зря он надумал себе, что от никотинового головокружения ему станет легче. Он всего лишь угодил в ловушку очередного самообмана. Горечь на губах только усилила боль от проживания собственной безнадёжности. Маринетт уже вернулась на прежнее место и снова жалостливо прижималась к его коленям, но этот факт приносил мало утешения. Ненужная сигарета отправилась в пепельницу после первой же затяжки.       – Выброси.       Лука отшвырнул зажигалку на подоконник. Ни в чём не повинный кусочек пластика отрикошетил от створки и улетел на пол. Маринетт вздрогнула.        – Прости, – виновато пробормотал Лука и принялся поглаживать её по спине. – Меньше всего я хотел потревожить тебя. Возвращайся в постель. Я… побуду здесь ещё немного. Подумаю.       – Тогда и я останусь, – уверенно заявила она.       – Мда… Я не учёл, какая ты упрямица. С пола хоть встань!       Маринетт пристроилась на краешек подлокотника и позволила Луке прильнуть к её плечу. Оба молчали, и каждый о своём. Маринетт – о том, что со дня на день ей придётся сорваться в Лондон, чтобы завершить дела и обзавестись официальным статусом свободной женщины, попутно лишив себя большей части денег, которые могли пойти если не на операцию, то на реабилитацию. Лука – о том, как страшно ему было даже на несколько минут отпускать руку, за которую он сейчас держался.        Сидели долго. За окном в золотой туманной дымке уже начал зарождаться новый день, когда Маринетт бережно отвезла задремавшего Луку в комнату и уложила в постель. Сама же она решила, что самое время действовать. Поделённое на двоих молчание принесло свои плоды. Маринетт саму себя убедила, что ей под силу обратить обман в истину хотя бы частично. Она вытащила из сумки спрятанные от Луки буклеты и принялась рассылать компаниям запросы на стоимость. Глупо было ждать быстрого ответа в столь раннее для деловых писем время, но Маринетт не могла перестать буравить взглядом чёрный экран телефона и отвлеклась разве что на уколы разума в свой же адрес. Она посмела вообразить, будто приём светила медицины что-то в корне изменит, а вышло так, что Эршель Фридман отнял у неё надежду.       Вот только надежды и не было. А Лука… знал это с самого начала.