Лонг-Айленд

— Я больше не могу, — Элисон бросила карты и откинулась на спинку шезлонга, — ты слишком хороша. Где ты этому научилась? — Чему научилась? Играть или мухлевать? — Рене, улыбаясь, встала с соседнего шезлонга и потянулась. Небо над океаном за ее спиной было таким ослепительно голубым, что Элисон натянула козырек бейсболки пониже. — Серьезно? — Она схватила со столика стакан, но тот оказался пуст. — Вот черт!.. То есть, я правильно понимаю: ты все два часа жульничала? Рене пожала плечами. Загар у нее был неровный; краснота уже сошла, зато теперь на плечах белели полосочки разной толщины — от лямочек купальников. Волосы выгорели почти в белый и напоминали политый несколькими разными сиропами строганный лед. Ох, Элисон бы отдала руку за миску мороженого или хотя бы стакан воды со льдом! Строго говоря, рацион ее оставлял желать лучшего. Проснувшись от похмелья и голода, она все утро пыталась вспомнить, когда в последний раз ела что-нибудь, что не было бы лаймом в качестве закуски к шоту текилы, — но безуспешно. Дурацкая была традиция не пить целый год, а на каникулах устраивать своей многострадальной печени марафон на выносливость, но каждое лето именно так все и получалось. — Тебе до сих пор нехорошо? — участливо спросила Рене, и только тогда Элисон заметила, что хмурится так сильно, что ей уже почти ничего не видно — ни белого шелкового парео с кисточками на бедрах Рене, ни пустого пляжа, ни кромки воды, с шорохом лижущей белый песок. Она проморгалась, села прямо и зевнула. — Сушняк. — Принесу тебе воды. Позади что-то шоркнуло, потом звянькнуло, Элисон очнулась и увидела, что осталась одна. На закрытом пляже, где они с Рене провели все утро за игрой в карты, стало пусто и даже как-то одиноко. Было не жарко — просто тепло, океан приобрел холодный металлический блеск, маленькое солнце белело, а в вышине кружили чайки. Элисон вздохнула. — Спасибо! — запоздало крикнула она, но было, конечно, уже поздно. Рене давно ушла в дом. Вернувшись, она принесла не только воду, но еще и маленькую круглую таблетку и цветастый полупрозрачный палантин. — Это от головы, а это накинь — если собираешься лежать тут до обеда, перегреешься. — О, Рене Уокер, тебе известно, что ты святая? — Элисон проглотила таблетку и залпом осушила стакан. Таблетка была невкусная. — Если бы еще мне это помогло… — она хмыкнула и укуталась в палантин. Интересно, чей он? Попугайская расцветка: цветы на красном, синем и желтом… Неужели мама купила? Элисон нашарила бирку: Прада. Точно, мама. — А что еще предлагаешь делать от похмелья? — Все просто. Надо продолжить пить. Вот так! — она щелкнула пальцами. Рене закатила глаза — но без осуждения, а просто, чтобы не спускать безалаберность Элисон уж совсем на тормозах. — Я съезжу в магазин за продуктами, в холодильнике остался только соевый соус и кусок сыра — и ему плохо, очень. — А, хорошо. — Где ключи от машины? Элисон неопределенно помахала рукой. Там или там, или… она не имела понятия о том, где находятся ключи от ее машины. — Понятно, тогда найду. Рене погладила ее по макушке и снова пошла к дому, но когда она уже стояла на пороге раздвижной стеклянной двери, ведущей в кухню, Элисон развернулась на шезлонге и выглянула за спинку: — Купи побольше сока! Нам не из чего делать коктейли!.. Моя карточка в комоде. Ключи, ну.. наверное, они тоже там! Рене, прикрывая глаза ладонью, остановилась прямо под раскидистой кроной старого пузыреплодника. Она не переоделась — так и поедет, в белых вьетнамках, розовом купальнике и парео с кисточками? Наверное. В любом случае, выглядела Рене очень мило. Над ее головой волновались цветущие ветви, утыканные белыми мохнатыми шариками, издалека действительно напоминавшими пузыристую пену. Элисон даже с расстояния в десяток метров услышала их душистый аромат. Солнце светило в панорамное стекло, поэтому кухню и большой, примыкающий к ней зал было почти не видно, зато в открытом проеме за спиной Рене хорошо просматривался круглый стол, заваленный коробками из-под пиццы, немытыми тарелками и бокалами самого разного калибра. Мамины сухоцветы в белом кувшине среди этой горы мусора выглядели, как последний оплот порядка во всем доме. Пора кончать свинячить, подумала Элисон. Так всегда происходило: после окончания сезона сил даже на уборку в комнате не оставалось — что уж говорить о посуде. Рене время от времени порывалась навести порядок, но Элисон быстро придумывала, чем ее отвлечь. За две недели каникул сама она даже не разобрала чемоданы — просто каждый день выуживала из вороха одежды чистое белье или купальник и снова закрывала крышку. — Хорошо, я куплю. Еще что-нибудь? — спросила Рене. — Да нет. — Хорошо. — Рене! Та снова обернулась. — Что такое? — Я тебя люблю! — И я люблю тебя, Элисон. — Кстати, о коктейлях? Где Гордон? — Еще спит, кажется. — Где? В доме пусто. Рене указала рукой куда-то вправо, в сторону сада, весело улыбнулась и исчезла в темноте за стеклом. Солнце начинало припекать, но среди экзотической темной зелени, чудом — или стараниями команды садовников — не сгоравшей в калифорнийском климате, было еще прохладно. Элисон сошла с тропинки из декоративной плитки и с удовольствием ступала босыми ногами по мягкому газону. Тяжелые от влаги лилейники задевали голени, а желтые кисти бобовника приходилось раздвигать руками — таким плотным был полог, который они образовали прямо над тропинкой (та была единственным ориентиром Элисон в этом буйстве красок и ароматов). Сад, как было принято, считался маминым. Но Элисон, хоть убей, не могла вспомнить, занималась ли хоть раз мама растениями сама, или, на худой конец, гуляла здесь. Когда Элисон была маленькой, садом целиком занимался один сухонький старичок, вьетнамец; его загорелые, морщинистые руки напоминали корявые корни деревьев, которые он так любил, и, несмотря на худобу и согбенную спину, даже с самыми строптивыми сорняками он управлялся легко — казалось даже, что совсем без усилий. Когда семейная кошка не хотела играть с ней и пряталась, Элисон приходила в сад и часами смотрела, как он работает: окучивает розы, подвязывает ползучий виноград, придает кустарникам благопристойный вид… Старый вьетнамец называл ей имена растений и никогда не расстраивался, если Элисон их забывала. Он повторял их снова и снова, пока она не запоминала. Теперь она могла распознать немало самых разных цветов, и даже различить некоторые сорта, а вот имени садовника не помнила — как будто никогда его и не знала. Между бассейном и гриль зоной, прямо под полутораметровой гортензией, разросшейся в этом году особенно пышно, на шезлонге, прикрывшись полотенцем, лежал Сет. Одна рука закинута за голову, в другой — дымящаяся сигарета, жвачно-розовое полотенце сползло с плеча, как своеобразная римская тога. С самого начала каникул Сет круглые сутки щеголял в одних пляжных шортах, но нисколько не загорел. Солнце его просто не брало. Вид его острых локтей и коленей, впалого живота, остроносого профиля и белой до зелены кожи на фоне больших белоснежных шапок гортензий, окружавших Сета, словно один громадный венок, на миг показался Элисон каким-то жутким. — Ты в курсе, что в доме есть кровати, где можно спать? — громко спросила она. — Ты, так уж и быть, можешь взять подушку и одеяло. Сет отмер и посмотрел на нее, прищурив один глаз. Сделал затяжку, долгим взглядом огладил ее от бейсболки до босых ног и наконец улыбнулся: — И тебе доброе утро, любимая. Элисон подошла к шезлонгу и плюхнулась рядом с ним, активно двигая бедрами, чтобы сместить Сета к краю, и ему непременно стало неудобно. Она не смотрела на него, но знала, что, пока она возится, Сет пристально сверлит ее взглядом и кусает изнутри щеку — в такие моменты человеку, который ничего о них не знал, могло бы показаться, что Сет раздумывает над планом мести, но Элисон было известно, что ему просто нравится на нее смотреть, а недовольный вид — всего лишь театральное притворство. Устроившись (Сету пришлось согнуть ноги в коленях и закинуть одну на другую), она забрала у него сигарету и тоже затянулась. Элисон редко курила, но с похмелья никотин почему-то действовал на нее лучше любого лекарства. Несколько минут они сидели в тишине. Элисон докуривала сигарету Сета, а он смотрел, откинувшись на спинку шезлонга. — Рене поехала за едой. — Мм. — У нас шаром покати. — Ну… — Что? Сет, оперевшись на ее плечо, тяжело поднялся в шезлонга, забрал окурок и бросил в уже заполненный бычками бокал-мартини, стоявший рядом на траве. — А нельзя было взять пепельницу?!.. — возмутилась Элисон, но не успела она договорить, как все вдруг исчезло в розоватой полутьме — это Сет бросил ей на голову полотенце. А когда Элисон, пыхтя, из него выпуталась, уже стоял в беседке рядом с грилем и дымил новой сигаретой. — Я тут нарыл кое-чего ночью. Она тоже зашла в беседку. В холодильнике с прозрачной дверцей (папа купил его сто лет назад, когда пятилетняя Элисон увидела такой в супермаркете и потребовала в свою безраздельную собственность) ничего, кроме наполовину выпитой бутылки кока-колы не было. Но Сет явно имел в виду не его: он открыл дверцу под раковиной, где в ящик был встроен мини-холодильник с морозильной камерой. — Очуметь. — Элисон бросила скомканное полотенце в лицо Сету и присела перед холодильником. На одной из полочек обнаружилась бутылочка куантро, которую Элисон не раздумывая сразу выдернула из холодильника (кто вообще додумался ее туда засунуть?!), и открытая завертевшаяся шоколадка, но главное сокровище было припрятано в морозилке — Элисон, обжигая пальцы, чуть не с благоговением достала из снежной пещерки коробку дешевой замороженной пиццы пеперони и небольшой контейнер, в котором, покрытые голубоватым инеем, розовели крупные ягоды клубники. — Кто будет готовить? — прозвучало над ухом, и Элисон вздрогнула. Сет наклонился и читал надпись на коробке пиццы из-за ее плеча. — Да что тут готовить-то? — Тогда ты? — Ну знаешь!.. — Элисон встала и огляделась. — Что? Она поставила еду на стол рядом с раковиной и приблизилась к Сету. Он не отошел — только подозрительно покосился на нее сверху вниз и поднял руку с сигаретой над головой. Как будто это помешало бы Элисон отобрать ее. Но вместо этого она бесцеремонно сунула руку в карман шортов Сета и хорошенько там пошарила. — Ты чего?! — вскрикнул он высоким голосом, и ей большого труда стоило не рассмеяться. Пальцы нащупали пачку, пластмассовую зажигалку, карамельку в хрустящей обертке и, наконец, засаленный пятицентовик. — Орел — готовлю я, решка — ты. Сет сначала пялился на нее секунды три, потом хохотнул и покачал головой. — Рейнольдс, ну ты… — Кто? — Бросай уже. Элисон пожала плечами, легко подкинула монетку и легко поймала ее, прихлопнув ладонью. Эта игра всегда давалась ей лучше, чем карты. Они склонили головы. — Спорим, будет решка. — Мы и так уже спорим. — Спорим на спор? — Будет орел — с тебя, кроме пиццы, еще коктейль. — Ты же не любишь, когда я делаю? — Уже сдаешься? — Черта с два, Рейнольдс. Будет решка — с тебя… — Что? Сет поднял на нее глаза неопределенного водянистого цвета, холодные и чистые, как океан по утрам. Он насквозь пропах сигаретным дымом и солью. Они стояли над пятицентовиком голова к голове — как полузащитники над мячом за миг до того, как завоет сирена. Холодная кожа Сета, бритый череп (последствия месяца в наркологичке), сизая щетина на скулах и медленно расцветающая улыбочка на сухих губах ужасно ее отвлекали. Сет — как знал, засранец — облизнул губы. — Поцелуй. Она отскочила от него и расхохоталась. Нет, совершенно искренне! — Столько саспенса, Гордон! Ради этого? Я впечатлена! — Если это такая ерунда, открывай, — Сет невозмутимо сложил руки на голой груди и стал постукивать большим пальцем по сигарете. — Посмотрим, что там. Элисон опустила глаза. Сердце почему-то застучало быстро-быстро. На весь сад, наверное, было слышно. Осторожно, невольно отводя руку от обзора Сета, она приподняла ладонь. Сет вытянул шею. — Да! — Элисон еще раз подбросила и поймала монетку. — С тебя пицца и… лонг-айленд, пожалуйста! Не жалейте льда, сэр. — Весело приплясывая вокруг Сета, она вернула пятицентовик ему в карман, затем цапнула ногтями за худой бок, и пока он не успел поймать ее, убежала к бассейну. — А там точно был орел?! — с кислым видом крикнул Сет ей в спину. — Конечно! — И Элисон с удобством устроилась на шезлонге, где совсем недавно дремал он. — Спорим, в течение следующих десяти секунд пролетит чайка? — Спорим, что пролетит две? — Если одна, ты принесешь еще льда. — Если две, ты меня поцелуешь. — Спорим, сегодня среда? — Сегодня суббота. — Уверена? Тогда спорим. — Как мы это проверим? — У тебя под попой мой мобильник, любимая. Эй, не смотри! — Ладно, ладно! Спорим. Если сегодня не среда, то… — Не-не-не, если сегодня суббота, то. — О боже. Если сегодня суббота, то последний кусок пиццы мой. — Если сегодня среда, я тебя поцелую. — Берем ягоды по одной. Кому достанется последняя, тот прыгает в бассейн. — Да ладно, Рейнольдс, ты же их уже посчитала. Кого ты пытаешься надуть? Так они развлекались не меньше двух часов, выдвигая новые и новые условия. Везло ей. — Спорим, Рене вернется через десять минут? — спросила Элисон, выуживая трубочкой из стакана остатки льда. — Спорим, через две? — Две? — Ага. — Сет не выиграл ни разу, но запала не растерял. Эта черта в нем ей особенно нравилась. Он лежал на спине на горячей плитке у бассейна, и солнце отражалось от его белой кожи, почти как от снега. Элисон призадумалась, но все-таки никакого подвоха не уловила. Тогда она поставила стакан на землю и закурила. — Ладно. Если я окажусь ближе, ты… отдашь мне пятицентовик. — Серьезно? — Сет фыркнул. — Это же буквально мои последние деньги. — Я знаю. — Элисон кокетливо повернулась на бок. Она прикусила сигарету зубами, сняла бейсболку, небрежно поправила волосы (знала, что Сет смотрит), постучала бейсболкой по загорелому бедру, а затем протянула ее внутренней стороной вверх, как будто просила подаяния или предлагала ему вытянуть фант. — Боишься потерять все? — Все? — он улыбался почти безмятежно, гладя ее тело взглядом. Ей это нравилось. И вообще, сегодня он весь ей очень даже нравился. — Ага. — Спорим на поцелуй, — решительно сказал он. — Опять? Слушай, может, это твой несчастливый вопрос?.. — Я так не… За домом послышался рокот мотора. Вернулась Рене. Элисон села прямо, и бейсболка упала в траву. Сет с видом триумфатора вскочил на ноги. — Это точно ближе к двум минутам. Не к десяти. Он приблизился и уселся на шезлонг с такой силой, что пластиковая конструкция резко и страшно скрипнула — но выдержала. Элисон схватилась за подлокотники. Она вся покрылась мурашками, потому что холодные мокрые шорты Сета обожгли ей голое бедро. Он улыбнулся, показав зубы. Наклонился и затянулся сигаретой в ее пальцах — губы легонько коснулись кожи, тлеющая бумага приятно затрещала. Потом демонстративно выдохнул дым в сторону, легко прошелся костяшками вдоль ее плеча вниз по руке, и его глаза затуманились. Он спросил: — Ну что, спорим?

***

Небо напоминало гладкий светло-серый камень. Камень над головой. Очень странно. Только далеко-далеко на горизонте почти неуловимо просматривалась тоненькая голубая полоска. Элисон поежилась и крепче обняла маленькую металлическую урну, которую зачем-то грела под курткой. Ей было все равно, что песок холодный и ее, скорее всего, продует. Она не могла плакать и только вздыхала каждые секунд двадцать, что в конце концов начало ее раздражать, но остановиться не выходило — иначе она задыхалась. В доме, когда она приехала, было так чисто, что плюнуть некуда. Сад стоял зеленый, но ничего уже не цвело. Элисон не пошла туда, а сразу спустилась к пляжу. Она не помнила, как давно сидит на песке и смотрит на океан; когда она только пришла, солнце вставало, но сейчас небо затянули тучи. Телефон остался в машине, и в кармане валялась только зажигалка и маленькая пятицентовая монетка. В подкладке оказалась прореха, и в аэропорту Элисон чуть с ума не сошла, испугавшись, что могла потерять монетку. Но нет, та просто провалилась в крошечную дырочку, где на шве разошлись нитки. Как так? Элисон всегда думала, что хорошо следит за своими вещами. Когда от холода ее начало потряхивать, Элисон встала и открутила крышку урны. Пепел взметнулся в серое небо и развеялся так быстро, что она даже не успела проводить его взглядом. Вот и все.