Целого мира мало

      На вокзале шумно. Вроде и помещение огромное, с прозрачным куполом под самое небо, а людской гомон вьётся вокруг назойливыми клубами мошкары. Наушникам его не перекричать. Мо Жань убирает их в бокс, прикладывает динамик телефона к уху и затыкает пальцем другое, и всё равно голосовые сообщения Сюэ Мэна-Мэна тонут в гуле:        «Я её… корм из белого пакета… вырвало».       — Не понял? — включает запись голосового Мо Жань, на сей раз поднося телефон ко рту и представляя, что орёт на брата. — Тяньвэнь опять стошнило? Ну это нормаз для кошаков, сожрала, поди, дневную порцию за один присест, не прожевав.       Ответ Мэн-Мэна приходит сразу, причём напечатанный: Я уберу. А дальше сами разберётесь       — Разберёмся! — включает запись Мо Жань. — Спасибо, что кормил её эти две недели! И она не заболела, не переживай, просто хавает как не в себя, боится, что никто к ней не придёт! Всего-то дважды её рвало, ну! Мне её жалко! Она хорошая!       — Мэн-Мэн, — оживляется Мо Жань, — а возьми её себе, а? Я даже приплачу! А то меня она с первого взгляда невзлюбила. Так тебе и надо, псина сутулая!       — высвечивается на экране.       Мо Жань хмыкает. Ему вечно прилетает от заразы Тяньвэнь, и, несмотря на её постриженные когти, он ходит исцарапанный. Зато в её хозяине души не чает.       Чу Ваньнин обнаруживается на креслах, где Мо Жань его и оставил. Впрочем, из-за сухого кашля его раньше услышишь, чем увидишь. При приближении Мо Жаня прячет бутылку с водой в рюкзак, ну как же, он сильный, стойкий, не больной, ни-ни, всего-то слегка продуло.       Ну конечно.       Мо Жань за два года совместной жизни выучил своё золотце, как облупленного.       — За горячим чаем метнуться? — спрашивает он, присаживаясь рядом.       — Я не голоден.       Ну разумеется.       — Тогда в поезде закажу.       — Если ты хочешь, то заказывай, — гнусавит в нос Чу Ваньнин, сжимаясь на кресле и кутаясь в ветровку, хотя царит такая жара, что Мо Жань с себя и футболку стянуть готов. — Я хочу только попасть домой. И спать. И всё.       — Совсем расхворался?       — Просто устал! — подрывается Чу Ваньнин. — С шести утра на ногах, имею право!       Мо Жань протяжно вздыхает.       — Скоро доберёмся. Потерпи чуть-чуть.       — Апчхи!       Мо Жань молча протягивает ему упаковку салфеток.       — У меня свои.       — Да бери. Пока ты их ещё достанешь! Сюэ Мэн сказал, что Тяньвэнь опять выблевала весь обед.       Чу Ваньнин отмахивается, типа, бывает, и сморкается в бумажный платок. Они специально выбрали места ожидания в стороне от перехода к нужным путям, зато подальше от других людей и поближе к урне. И если золотце не беспокоится за свою пушистую любимицу, значит, ему уже не до чего. А из-за заложенного горла, наверное, не хочет лишний раз говорить.       Когда-то давно уличный гадатель на новогодних гуляниях напророчил маленькому Мо Жаню по руке, что тот будет долго искать вторую половинку, пока не отыщет её больной. Мо Жань посмеялся тогда вместе с друзьями, но не забыл. Жизнь его не готовила к тому, чтобы связывать судьбу с недееспособным или инвалидом, он не вывезет! Знал бы, что смысл существования не в потакании своим удовольствиям, а в том, чтобы быть нужным кому-то… А потом он встретил Чу Ваньнина, когда тот вызвал его, то есть такси, после операции. Лазерной коррекции зрения. То есть в какой-то степени был тогда нездоров, на больничном уж точно находился. В остальном его состояние в норме... не считая частых простуд.       Переохлаждение Чу Ваньнин не переносил от слова совсем. Ни в каком виде. При этом храбрился, одевался легко, ну да, мы же такие безупречные, нам всё нипочём, не то что простым смертным, а в итоге всё заканчивалось соплями и ангинами. Которые Чу Ваньнин до кучи не лечил. У него завелась какая-то дурная установка, что иммунитет должен сам работать, а химия нисколько не помогает, только ослабевает. Если начнёшь забивать бактерии и вирусы таблетками, они в ответку активнее размножатся, захватывая больше пространства. И вообще капли в нос устраняют симптомы от силы на пять минут, так что смысл их использовать? И насморк — такая болезнь, которую лечи — не лечи, через десять дней сама пройдёт. И дальше в том же духе. Так что если Чу Ваньнин снисходил до фармакологии, это означало запущенный случай, и приходилось применять сразу тяжёлую артиллерию — антибиотики.       Нет, с этими напастями Мо Жань справляться научился. Сам одевался теплее, чтобы Чу Ваньнин, глядя на него, за компанию не ходил в тонком пальто нараспашку. Носил медицинские маски в разгар гриппа, и Чу Ваньнин тоже, всё-таки у него работа связана со скоплением народа — он преподавал в Цинхуа, а студентота, особенно дурные иностранцы, безалаберно притаскивались на пары без масок, обчихивали своими бациллами все углы и несчастного лаоши, на которого они даже смотреть не имели права! Была бы воля Мо Жаня, золотце работал бы удалённо. С выключенной камерой! Или вообще не работал. Но Мо Жань ещё не настолько разбогател, а Чу Ваньнин свою глупую науку не бросил бы.       Ну а нача́ло болезней лучше всего пресекалось ванной с эвкалиптом, да такой, чтобы пар от воды шёл, а после засахаренным имбирём и подогретым грушевым вином на специях. Мо Жань добавил бы перца, но Чу Ваньнин и имбирь терпел с горем пополам, заходясь в шипении, слезах и запивая тем самым тёплым вином. А затем — долгий-долгий сон под верблюжьим одеялом, а если будет мало, Мо Жань подрабатывал персональной грелкой.       Как Чу Ваньнин тридцать лет прожил без верного Мо Вэйюя рядом и не загнулся — уму непостижимо! Но теперь никто не позволит ему оставаться одному! Потому что с первого взгляда Мо Жаня прошило… не узнавание, нет, но что-то похожее… странное чувство, будто это — его родственная душа. Будто они знали друг друга всегда, и вот встретились после вековой разлуки. Мо Жань не верил в перерождения и прочий религиозный бред, но почему-то с Чу Ваньнином думалось, что в любой жизни они будут вместе. Либо с ним, либо никак — без него Мо Жань не сможет. Даже уйдёт за ним в призрачное царство смерти, чтобы и там не расставаться. У Мо Жаня с молодости было много связей, будто он искал кого-то единственного, пытался увидеть смутный образ в калейдоскопе лиц… и всё-таки нашёл. А Чу Ваньнин всё-таки его дождался.       А затем выяснилось, что дядюшка и золотце друг друга знали по инженерному проекту, который Чу Ваньнин разрабатывал для горнодобывающей компании Сюэ. Следовательно, дядюшка в теории мог их и раньше познакомить. Обидно, что не срослось. Мо Жань жалел каждую минуту, что они провели порознь. Казалось бы, уже два года в отношениях, страсть должна войти в привычку, но от Чу Ваньнина неизменно вело, как в первый раз, до сжатого горла и неловких фраз, и никак нельзя было с ним наговориться, насмотреться, даже получить свёрнутым документом по лбу, чтобы не путался под ногами — всего было мало. Только вместе эта жизнь имела значение. Любить так безбрежно — страшно… потому что как Мо Жань будет без этого?..       — Сильно знобит? — участливо шепчет он. Лучше бы он эту болячку подхватил, ему-то что, почихал и забыл! Лишь бы Чу Ваньнин не мучался!       — Нет у меня жара, — пристыжено шипит тот. И поправляет маску на носу.       Мо Жань коснулся бы его лба губами, чтобы удостовериться в обратном. Чу Ваньнин измерять температуру отказывался наотрез, говорил, что сам поймёт, если та начнёт повышаться, а на деле убеждал себя, что меньше знаешь — крепче спишь. Поэтому безотказно работал лишь метод касания ладонью или лбом — лба. Но сейчас вокруг слишком много людей, и выставлять свою связь напоказ нельзя.       Отгадайте, откуда они возвращались такие разбольные? Из санатория? От прославленного целителя из горного монастыря? Из экспедиции в Тибет, где зима властвует и в разгар лета? А вот и нет. С жарких побережий Вэйхая провинции Шаньдун, где провели отпуск. Разрываясь между желанием Мо Жаня полениться и поплескаться в море и стремлением Чу Ваньнина почерпнуть знаний на всех без исключения экскурсиях. Снимая один номер на двоих под видом двоюродных братьев. Мо Жань успел загореть до смуглой корочки, вылечить Чу Ваньнина от солнечных ожогов и расстройства пищеварения, задолбаться ловить на себе посторонние липкие взгляды и теряться на пляже от противоречивых эмоций: то ли любоваться своим золотцем, то ли рычать на всех, кто видит его полураздетым. И если сезонным заболеваниям Мо Жань давал бой ещё на подходе, против акклиматизации оказался бессилен.       Чу Ваньнин обожал путешествовать. Куда угодно, каждый раз на новое место, лишь бы не сидеть в отпуск дома. Надо переключаться, чтобы не выгореть, говорил он. И Мо Жань познавал вместе с ним целый мир. Но любая поездка оборачивалась для Чу Ваньнина подцепленной простудой, буквально ото всего: кондиционера, кашляющего попутчика, обрушившегося ливня над взлётной полосой при посадке в самолёт. Но Чу Ваньнин умел забывать собственные недомогания и радоваться свежим впечатлениям, чтобы раз за разом рваться открывать новые горизонты. А Мо Жань таскал за ним сумку лекарств, которые игнорировали. «Ну хоть спрей попробуй!» — «Он бесполезен». «Ну хоть леденцы от горла, каждые четыре часа!» — «Слишком муторно, у меня нет на это времени, они горькие».       Как маленький. Знали бы студенты, боящиеся его гнева, как огня, и считающие за эталон собранности и планирования, как их Чу лаоши в некоторых вопросах беспомощен — никогда бы не поверили.       И незачем им этого знать.       Поезда ходят точно по расписанию, минута в минуту, но время всё равно тянется ужасно медленно. Мо Жань как на иголках, и вовсе не тех, которые для акупунктуры, а очень даже наоборот. Чу Ваньнин делает вид, что у него лёгкая, лёгонькая простудка, из-за которой он знатно мёрзнет и с фырчанием: «Смотрят же!» — сбрасывает с плеч кардиган, ради коего Мо Жань бегал в камеру хранения, где оставлены чемоданы. Только хлюпает украдкой носом и старается не кашлять, хотя от этого веки опухают, глаза краснеют, а в уголках скапливаются непролитые слёзы. Этот влажный беззащитный блеск Мо Жань любит, очень любит, но не в такие моменты, а исключительно в минуты близости, на пике, когда его золотцу так хорошо, что нет сил терпеть. Сейчас же измученный взгляд не радует нисколько.       Чу Ваньнин хрипло сетует, что устал ждать. И впервые не залипает в телефон, читая научные статьи, от которых не отрывался и на отдыхе, потому что из-за насморка ему тяжело опускать голову, он наоборот её запрокидывает, чтобы дышалось легче. Неестественно вытянутая шея и прямая спина. И вид такой, будто сейчас грохнется. Наконец соглашается брызнуть в нос, значит, совсем припёрло, и устремляется к туалетам — на людях он расписываться в своих слабостях не станет. Мо Жань остаётся караулить рюкзак, куда при выезде из номера их вещи были покиданы в беспорядке, всё одно перестирывать и переглаживать, и да, это тоже работёнка для Мо Жаня.       Ему успевают позвонить из его точки фастфуда на Шёлковом рынке Пекина. Справляются насчёт смены поставщика риса. Мо Жань отвечает, что приедет и сам разберётся. Его образование не окончено, но «Императорская кухня» (Сюэ Мэн долго ржал над названием) приносит доход, вплоть до того, что в планах открыть вторую точку, уже на Ванфуцзин, и Мо Жань размышляет, не бросить ли учёбу совсем. Всё же ресторанное дело — тоже мечта его жизни… которая отодвигается в сторону, когда рядом на жёсткое сиденье опускается другая мечта, доставшаяся непонятно за какие заслуги, холимая и лелеемая. Посвежевшая после умывания — вода бисером блестит на висках. И рука тянется снять, пригладить, приобнять, прогнать лихорадку своим теплом, но нельзя. Мо Жань потерпит до дома. Чу Ваньнин тоже потерпит, чтобы под защитой родных стен упасть на кровать без сил.       Весь отпуск он на силе воли не давал инфекции хода. Но в предпоследний день расслабился, и его тут же свалило. В вагоне они, к счастью, сидят на последних местах, где окружающим их не видно, и Чу Ваньнин, закрыв роллетами окно от слепящего заката, откидывается в глубокое эргономичное кресло и смежает веки. Мо Жань украдкой нащупывает его ладонь и крепко сжимает, если бы умел, поделился бы таким образом энергией и здоровьем. Но подобное только в сянься и бывает. Пальцы у Чу Ваньнина обжигающе ледяные.       Скоростной мчит их через провинции четыре часа. Чу Ваньнин почти стонет, но старается держаться достойно из последних сил. Остаётся лишь надеяться, что у него не разболелся до кучи живот и не ноют обгоревшие плечи. Позволяет влить в себя горячий чай, от этого ещё больше заходясь в соплях, зло ругается на простуду, бесится от собственной никчемности и упрямо твердит, что будет в порядке. Будет, будет, никуда не денется.       Ночной Пекин встречает промозглым ветром и моросящим дождём. Ну спасибо. Мо Жань, наплевав на всех, натягивает на несносное золотце капюшон ветровки, сам подхватывает рюкзак, чемодан, но Чу Ваньнин героически отвоёвывает дорожную сумку и вешает на ремень через плечо. При этом его ведёт, и проводник при выходе из вагона едва успевает перехватить его за локоть. Мо Жань чуть не скалит клыки — он бы тоже успел! Но приструнивает ревность.       Чу Ваньнин сам вызывает такси. Расплачивается тоже сам — Мо Жань в прошлый раз всё запорол, их чуть было не внесли в чёрный список за неуплату. Да, Мо Жань косячник иногда, умеет, практикует. Чу Ваньнин, как бы ему не было плохо, безупречно и чётко справляется с любыми вызовами судьбы.       Таксист, которого Мо Жань вслух клянёт последними словами, мало того, ломит баснословную сумму, ещё и опаздывает на пять минут. Чу Ваньнину уже всё равно. Значит, прижало. Полуночник Сюэ Мэн, которому не спится, радует сообщением: С приездом!       И следом: У Чу лаоши в доме ремонтируют тепловые насосы, горячую воду отключили до следующей недели(        «Добро пожаловать, млять», — саркастически бросает Мо Жань небу Пекина. В ответ оно окатывает его дождём с запахом выхлопных газов. Возвращаться из отпуска совершенно не хочется, он уже превкушает, какой морозильник царит в ванной, но расклеившийся Чу Ваньнин наверняка только о родных стенах и мечтает.       Какие уж ночью пробки и светофоры, но по пути они и их собирают, и пусть власти не рассказывают сказки, что организовали свободное дорожное движение. Мо Жань в лучших традициях диванного пассажира распекает таксиста, потому что сам он довёз бы быстрее, срезал, маненько нарушил правила и вообще! Таксист со столичным выговором безошибочно определяет в Мо Жане уроженца Хунаня и в долгу не остаётся, костеря его понаехавшей лимитой. Чжэцзянец Чу Ваньнин молчит и смотрит в окно. Дорога домой кажется уже нескончаемым квестом.       Последние метры по аллее до жилого комплекса «Алый Лотос», где соседи считают, что Мо Жань — дальний родственник, снимающий угол на время обучения, представляются бесконечными. Когда-нибудь он приобретёт им с Чу Ваньнином дом в пригороде, потому что напрягает эта необходимость скрывать отношения. А если у золотца воспаление лёгких… как в дурацком фильме, который они смотрели на отдыхе: в номере было заявлено кабельное телевидение, но по факту шёл лишь один канал с дорамами. Впрочем, кто их смотрел, вечерами наедине находились занятия поинтереснее. В объятия Чу Ваньнина, его щедрое тепло хотелось погружаться глубже… куда как глубже, чем в смысл происходящего на экране, и получать охренительный фидбэк, и тонуть в безумии с головой, забывая, где они, кто они и в принципе всё на свете… Ну так вот, если золотце угодит в больничку, Мо Жаня даже на порог не пустят, потому что кто они друг другу? Не родственники и не супруги. С точки зрения закона — никто. И никем останутся с точки зрения репутации лаоши ведущего Университета Цинхуа. На себя-то Мо Жаню насрать, но золотцу он хлопот не доставит.       Лифт работает, хоть здесь повезло. Чу Ваньнин предпочитал для поддержания формы подниматься пешком на пятый этаж, а тут сам нажимает кнопку вызова.       Через минуту Мо Жань открывает дверь своим ключом, в темноте Чу Ваньнин уже наваливается на него, снова заходясь в кашле. Когда они только съехались, Мо Жань навсегда запомнил, как проснулся ночью от возни под боком. Чу Ваньнин вжимался лицом в подушку, судорожно, почти со стоном дышал и комкал ткань пальцами.        «Ты чего?» — всполошился Мо Жань, рывком подскакивая на кровати и включая свет.        «Нич… — и Чу Ваньнин коротко закашлялся, ударил себя кулаком по груди, свернулся в клубочек, зажмуриваясь. — Я сейчас уйду на диван, — Мо Жань испуганно сглотнул. Когда живёшь вместе, не обязательно спать в одной постели, это не всегда удобно, но отлипать от Чу Ваньнина не хотелось совершенно, и радовало, что тот не возражал. Но не отпускал страх, что, быть может, бестолкового Мо Жаня в жизни Чу Ваньнина так много, что золотцу это однажды надоест. — Отдыхай, у тебя завтра… кх… экзамен».        «Да и хер с ним, — Мо Жань откинул с его лица прядь волос. Лоб холодный. Мокрый от испарины. Но это не успокаивало. — У тебя же не эта самая… которая астра?»        «Астма? Кх-кха! — он перевёл дыхание. — Нет. Я просто стараюсь не шуметь. Х-х… Я перебьюсь, тебе вставать рано…»        «Чего? — вспылил Мо Жань. — Тебя кашель бьёт, а ты из-за меня терпишь? И наверно, сморкаться в моём присутствии стеснялся, не хотел, чтобы я нервничал, да? Ваньнин, ты чего… Зачем… Не надо так… Ты вот что… Если надо кашлять — так кашляй изо всех сил, я не стану из-за этого переживать, честно! Вообще на меня не обращай внимания, будто меня нет, лады?»       И Чу Ваньнин, смерив его долгим взглядом покрасневших в уголках глаз, разразился надсадным доханьем. И в итоге полчаса сидел на кровати, борясь с приступом сухого кашля, по звукам его выворачивало наизнанку чуть ли не до тошноты, так что даже Тяньвэнь, прикорнувшая в ногах, слиняла. А после Мо Жань отпаивал золотце лучшим средством, которым ещё с детства лечила его самого от таких приступов мама — кипячёной водой, и среди ночи гонял за три квартала в аптеку, единственную круглосуточную на всю округу, за антибиотиками.       Оказалось удивительно естественно жить ради кого-то. Как говорили в тех же тупых дорамах, оборачиваться вокруг его пальцев красной нитью. Шёлковой лентой на запястье. Дать нацепить на себя поводок. Пусть так. Но Мо Жань ощущал себя таким мужественным и надёжным при этом, как никогда прежде, и ему всё было нипочём.       ...Квартира встречает холодом из-за ночного дождя и ветра, врывающихся через открытые окна, и темнотой, кое-как подсвеченной уличными фонарями. И белым мурлыкающим пятном на пороге.       — Тяньвэнь! — обрадовано восклицает Мо Жань, шаря рукой по стене и щёлкая выключателем. — Мы дома!       Кошка его игнорирует, элегантно переступая через порог и увиваясь у ног Чу Ваньнина. Тот в свою очередь игнорирует питомицу. И это тоже тревожный звоночек — золотцу плохо.       — И я по тебе скучал, Тяньвэнь, — почти искренне говорит Мо Жань, пропуская в квартиру Чу Ваньнина, снимая с него сумку и бросая в прихожей остальную поклажу.       — Завтра уделю ей внимание, — чихает Чу Ваньнин. — Ей лишь бы кормили. А так кошки независимые.       Да, прямо как ты. Но это только необходимость, броня, возникающая, когда не на кого положиться и рассчитывать можно только на себя.       Мо Жань присаживается перед упавшей на спину Тяньвэнью, начёсывает ей шею и располневшие бока. Сюэ Мэн, пасуя перед жалобными глазками этой манипуляторши, опять её перекормил, так что навстречу хозяевам вышла не гладкошерстная стройная красотка, а выкатился рисовый колобочек.       — Хорошая, хорошая девочка, — и Мо Жань сам жмурится от удовольствия, потому что гладить мягкую шёрстку и слышать мурчание приятно. Тяньвэнь по-собачьи вылизывает ему руку, но не сто́ит обольщаться — она просто примеривается, с какой стороны вкуснее кусать. И впивается острыми, как иглы, клыками.       — Тяньвэнь… Экзекуторша! — да-да, словарный запас Мо Жаня за последние два года значительно возрос! Само собой получилось.       Чу Ваньнин молча разувается, проходит на кухонную зону, сморкается, по стенке движется назад мимо идиллии на полу, составленной из Мо Жаня, вещей и разнежившейся кошки, подхватывает свой рюкзак и уходит в спальню. Завтра проснётся разбитым, но впереди ещё один день отпуска, чтобы Мо Жань привёл его в чувство. Занятий в универе нет, но бумажную волокиту никто не отменял, и Чу Ваньнин будет помирать, но притащится на работу.       — Ты б поел, а то ни одной калории в организме, с чего он бороться-то будет?..       — Отдохнуть хочу, — доносится хриплое.       Мо Жань проходит в гостиную, сыпет корма крутящейся под ногами, заглядывающей в глаза Тяньвэни. «Спроси у Небес», ну надо же было назвать кошку строчкой из любимого стихотворения! И снова видит золотце. В коридоре. На сей раз тот шлёпает в ванную, а следом слышится щелчок водонагревателя. Да, Чу Ваньнин мог предусмотреть всё: установить кондиционеры на случай летнего зноя или холодного межсезонья, когда отопление ещё не включили или уже выключили; обзавестись нормальной сантехникой вместо дешёвого унитаза, душа, сливной дыры в полу и вечного болота под ногами; вынести стиральную машину на балкон, чтобы удобнее было сразу развешивать бельё. Вот только когда приходит пора применить эти блага цивилизации для своего комфорта, он о них забывает, считая себя недостойным внимания.       Вот как так-то?       — Я думал, ты спишь, — неверяще спрашивает Мо Жань.       — С грязными ногами? — хмурится Чу Ваньнин, с нажимом потирая лоб. Этот жест Мо Жаню тоже знаком — у золотца раскалывается голова. Анальгетики мы тоже не пьём, чтобы не привыкать, в итоге доводим себя до состояния «блевать от боли».       О-хо-хо…       — Да забей! — кричит в закрытую дверь ванной Мо Жань. — Прям так падай в кровать и спи, немытым, в одежде, чего правилам этой самой... гигиены следовать?       Льётся вода. Переспорить Чу Ваньнина ещё никому не удавалось. Как добрались?       — приходит сообщение от Сюэ Мэн-Мэна. Беспокоишься о старшем бро? Я щаз расплачусь       — Мо Жань быстро отбивает левой рукой ответ, правой наливая воду в чайник. В холодильнике, на полках и в коробках пусто, даже орешков и лапши нет, перед отъездом они запланировано подчистили съестные припасы, правда, наверху чемодана обнаруживается плитка фигурного сувенирного шоколада для госпожи Ван, поломанная при транспортировке. А ведь Чу Ваньнин возражал, что не довезут, что нечего деньги тратить, и места в багаже нет, на что Мо Жань смеялся, что раз так — схомячим сами. Подействовало.       Он успевает съесть кусочек, потому что он-то здоров как бык и нуждается в полноценном ужине, когда на телефон приходит возмущённое: Я о лаоши беспокоюсь! Дебил! Его тебе доверять нельзя! И чо ты весь день в акк не заходишь? У вас всё норм??       Тяньвэнь, облизывая усы, отворачивается от пустой миски к Мо Жаню спиной, задирает хвост и потягивается, припадая на передние лапы. Вот и вся благодарность.       — А тебе нельзя доверять Тяньвэнь, — отправляет голосовое Мо Жань. — Я же просил насыпать корм по риске, это её дневная норма, и не думай, что этого мало, её тут по всем правилам кормят, как в ветеринарке учили! Стерилизованные ваще быстро набирают вес, осторожнее надо! Она же в двери не пролазит! Во входной так и застряла! И ваще, чего ты её себе не забрал, я так рассчитывал… Погодь!       Мо Жань отбрасывает телефон, потому что в ванной что-то с грохотом падает.       — Ваньнин!!! — орёт он, налетая на запертую дверь. Нафига закрываться, чего Мо Жань там не видел? — Ваньнин, ты как?       В последующую секундную паузу сердце забывает, как стучать. Пока не раздаётся:       — В порядке я, — и снова кашель. — Лейка от душа упала, прямо на ногу. Всё из рук сыпется.       — Тебе помочь?       — Не надо! — заполошно.       Но Мо Жаня тоже сложно переупрямить. Он не вторгался в личное пространство, выжидал, сколько мог, но потом закусывал удила.       — Открой дверь!       — Мо Жань!!       — ОТКРОЙ. ХЕРОВУ. ДВЕРЬ. Или я её вынесу.       Поворачивается замок. Чу Ваньнин, успевший только носки снять, в расстёгнутых джинсах и белом свитере замирает на пороге. Взгляд феникса злой и обречённый. Лейка душа валяется поперёк ванной, и струя бьёт на кафель. Холоднющая. Потому что кому-то западло дожидаться, пока нагреватель доведёт воду до приемлемой температуры.       Мо Жань качает головой. Чу Ваньнин дрожит, размашисто вытирает тыльной стороной ладони подозрительно блестящий нос, захлёбываясь, громко тянет воздух. Глаза красные, на щеках — полосы от медицинской маски и лихорадочный румянец. И прелестнее Чу Ваньнина нет никого на свете.       Мо Жань выключает ледяную воду, в которой только тюленям и плескаться, почему-то вспоминает трогательных беззащитных бельков, хорошеньких и безупречно-белых. Потому машет рукой на беспорядок в ванной, выводит за поникшие плечи Чу Ваньнина в коридор, подхватывает на руки под вялые протесты и несёт в спальню. Золотце не пушинка, он рослый и сложен отлично, словно специально под Мо Жаня выточен резцом вдохновлённой природы, но и Мо Жань не задохлик, выдержит. И врубает в себе властный режим, чего он вообще-то не любит, но иногда, очень редко, надо, чтобы его любимый слушался. Для его же блага.       Чу Ваньнин прямо в одежде оказывается в разобранной кровати — и когда он успел? У изголовья горит ночник, подаренный Мо Жанем на годовщину знакомства, стилизованный под старинный шёлковый фонарь, белый с вышитой золотом мантрой — торкнуло почему-то на эту вещицу на барахолке. И валяется на полу рюкзак, из которого даже телефон не вытащили и не проверили на предмет звонков и сообщений. Мо Жань натягивает на Чу Ваньнина тёплые носки, потому что у того частенько мёрзнут ступни, подтыкает одеяло под бок, достает с верхней полки шкафа-купе плед и укутывает сверху, как в кокон — бабочку. Поневоле улыбается милой картине и влажно чмокает в горячий нос.       — Я на пять сек.       И возвращается с растворённым в кипятке шипучим порошком с убойной дозой витамина С, парацетамолом и хрен знает чем ещё — такие прописались в домашней аптечке на постоянной основе. Чу Ваньнин терпеть не может горячего и горького, и даже лимонная отдушка не спасает, но Мо Жань кладёт поверх пледа шоколадную плитку на обёртке.       — Знаю. Я всё знаю. Ты устал, тебя рубит, башка трещит от заложенного носа и тебе плохо, — шепчет он, ловя блестящий взгляд, что навек отпечатался клеймом на всех слоях души. — Но надо принять лекарство. А после я отстану.       Чу Ваньнин обречённо вздыхает и расслабляется. Если не так, то его заставят выпить методом рот в рот, бывало и это.       — Ты заразишься.       — Когда это я от тебя заражался? — Мо Жань зачерпывает лекарство мерной ложечкой, которую использует в кулинарии, сдувает пар. И Чу Ваньнин, закатывая глаза от нелепости ситуации, выпивает.       — Горько.       — Не капризничай. За каждую ложку — кусочек шоколадки, как тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться?       Чу Ваньнин смотрит на него, как на идиота. И Мо Жань смеет надеяться, самого любимого идиота. Да что там «смеет надеяться», знает абсолютно точно! Чу Ваньнину не надо ничего говорить, Мо Жань читает его по лицу, жестам и интенсивности румянца.       — Дай чашку, я сам. Шоколад тоже оставь. Тот самый, для госпожи Ван?       — Ты как всегда оказался прав, — смеётся Мо Жань, пока Чу Ваньнин, кривясь, медленно выпивает лекарство и хрустит шоколадом.       — Завтра начнём курс таблеток, — распоряжается Мо Жань, забирая пустую чашку. — Достанем ингалятор. И не спорь. Приготовлю рисовую кашу, прозрачный бульон и что ты хочешь? Османтусовый торт, твой любимый?       — Угу, — Чу Ваньнин обессилено падает на подушку, заворачивается в одеяла.       Мо Жань успевает метнуться на кухонную зону, чтобы оставить в мойке чашку и выбросить обёртку от шоколада, по пути сбить на бок чемодан, чуть не споткнуться о нагло высиживающую посреди коридора Тяньвэнь, извиниться, погладив её по ушам и наказав пойти заняться делом, например, лечением хозяина, и вернуться в спальню. Быстро раздевается и ныряет под раскалённые одеяла. Жарко до невозможности, окно бы открыть, но Мо Жань потерпит. Подумаешь, неудобства, его Ваньнину хуже в разы, а он не жалуется! Ну если только не словами.       — А чётко отдохнули, — замечает Мо Жань, выключая ночник и сгребая золотце в объятия. Тот утыкается носом куда-то под ключицу, бурча:       — Я грязный. От меня несёт.       — От тебя пахнет как положено, тобой, — успокаивает Мо Жань. — Тебе надо пропотеть, чтобы хворь вышла.       Чу Ваньнин в ответ коротко кашляет, затихает, дышит размеренно, и Мо Жань вдруг ловит на своей коже мимолётный благодарный поцелуй. Теперь уже его трясёт, но он приказывает себе успокоиться. Громко сглатывая, произносит тихое:       — Ваньнин… не болей.       Тяньвэнь укладывается дополнительным обогревом в ногах, выпускает когти, точа их о пятку Мо Жаня, хорошо, что через одеяла. Всегда безошибочно находит именно его ноги. Ну и пусть, лишь бы Чу Ваньнина не тревожила.       И вдруг в ночи доносится еле слышное, опаляющее ключицу:       — Спасибо… Я тебя… люблю очень…       От Чу Ваньнина подобное слышишь нечасто. Вообще почти не слышишь, и Мо Жань снова ловит крупные мурашки на своих руках, и неловко двигается, отчего Тяньвэнь пинает его лапами, пытаясь отвоевать себе больше места. Под утро ей это обязательно удастся, и Мо Жань опять обнаружит её посреди кровати, а себя — вокруг, извернувшимся иероглифом «Цзю». Но это будет потом, а сейчас… сейчас…       А что же он, дубарь, молчит и лыбу давит в ночи? Разве что хвостом не месит… Хотя «хвост виляет собакой» — это про них.       — И я тебя люблю, слышишь, слышишь, очень-очень, аж самому страшно, как сильно, — но он, в отличие от Чу Ваньнина, мелет эти признания постоянно, и ему не надоедает. — Как там говорят, до луны и обратно? Не, это мелковато, — зарывается носом в чёрную макушку, пока ладони скользят под свитер, по ладным мышцам, вдоль едва прощупывающихся позвонков напряжённой спины. — Я не знаю, как сказать, я не умею говорить красиво и лекции читать, я ж не ты. Но, Ваньнин, ты знай… Для меня мир — это ты. Я дышу тобой, вот! Честно, не угораю я! Потому что я не секу, как описать то, что у меня к тебе. Оно такое… Оно просто во мне не умещается, даже плакать охота иногда. Оно во всём… во всём вокруг. Дрожит, искрится, играет. И мне… для нас…. когда ты рядом… и целого мира мало.