Калифорния

Когда ему было лет двенадцать, Кэсс еще возила его на побережье. Только они двое. Кэсс повязывала волосы — каштановые с проседью — шифоновым платком с цветочным узором, нацепляла на нос дешевенькие солнечные очки прямо поверх очков с толстыми диоптриями — в свои сорок с хвостиком она уже была безнадежно дальнозоркой и без очков не видела приборной панели (а иногда и с ними не видела: тогда Эндрю приходилось следить, чтобы у них не закончился бензин посреди трассы) — и притворялась, что они мчат на шикарном кабриолете восемьдесят миль в час по хайвэю — хотя на деле они плелись тридцать, и вела Кэсс никакой не кабриолет, а тряский голубой ситроен — хомячья клетка, а не машина, если быть откровенным. Наверное, она думала, что этот спектакль забавляет его. В магнитоле всегда стоял диск ABBA, Кэсс их любила, а Эндрю было без разницы что слушать. Она всегда пыталась его развеселить и расстраивалась, когда не могла. Эндрю всегда считал ее такой глупой, старушку Кэсс. «Не хочешь искупаться?» — неутомимо спрашивала она, когда они устанавливали взятый в аренду пляжный зонт и раскладывали на песке полотенца. Он никогда не хотел. «Ну хорошо. Хочешь воды?» Нет. И голоден он тоже не был. Да, потом можем пойти купить по мороженому. Нет, он не хотел снять лонг, ему не жарко, нет, закатывать рукава не нужно, ничего страшного, если загорят только ноги. Когда перечень стандартных вопросов заканчивался, Кэсс тихонько вздыхала, думая, что он не слышит, потом на секунду клала руку ему на затылок и улыбалась, если Эндрю оглядывался в ответ на робкий жест нежности — крохи из тысяч тонн кубометров этого странного чувства, которые она каким-то чудом несла в себе. Эндрю никогда не понимал ее. Нежность. Иногда, если Джостен после вечерней тренировки засыпал на переднем сиденье по дороге в Башню, Эндрю первым делом выгонял остальных из машины, а после еще сидел минуту-другую и ждал, когда он проснется. Это никогда не занимало много времени — минута, другая, и Нил уже вздыхает, приоткрыв губы и сонно хлопая ресницами. Вот тогда-то Эндрю вдруг становилось так больно где-то в грудине, что он задыхался и отворачивался к окну с водительской стороны, чтобы Нил не заметил, как он, перепуганный, пытается справиться с собой. «Мы приехали?» — спрашивал тот и жмурился — словно все еще спит и снится ему что-то очень хорошее. Эндрю хотелось закричать, разбить лобовое стекло или — лучший вариант — потерять сознание. Боль и тепло, которое источал сонный, вымотанный Джостен, вскрывали в нем какие-то сто лет назад задраенные люки, сбивали все старые настройки, ему было почти невыносимо плохо… но Джостен отстегивал свой ремень, подтягивал к груди одно колено, устраиваясь на сиденье лицом к Эндрю и клонился к нему головой. Медленно, но верно бледнеющие шрамы на щеках, волосы — еще тяжелые и влажные после душа. Он просто смотрел. Просто был. Шли минуты, и ничего не менялось, не разваливалось, не взрывалось, никто не истекал кровью, никто не умирал. Эндрю выдыхал, и это получалось легко. «Нет, не приехали, мне захотелось постоять посреди дороги, а тех троих я вытолкнул из машины на ходу, ты просто не заметил». — «Ух ты, как много слов». — «Захлопнись нахрен, джанки. Или спи дальше». — «Разве мы не выходим?» Если быть откровенным, он бы еще посидел немного, не будь у Джостена такой чуткий сон. Кэсс не знала, что во время этих уикендов Эндрю разрывался между страхом случайно намочить лонг — и тогда она, заставив его переодеваться, увидит шрамы на руках (их было еще не так много, как теперь, но все же) — и желанием хотя бы ненадолго побыть в воде. Эндрю наблюдал за другими детьми, плещущимися на мелководье, и его мучила зависть. Дети смеялись — этот звук казался ему неестественным, чужим, будто родом с другой планеты. Кэсс радовалась как полоумная, если он спустя несколько часов тяжелейшей борьбы с самим собой, о которой она не подозревала, вставал с полотенца и на несколько минут заходил по колено в теплую чистую воду. Однажды даже успела сделать фото: Эндрю стоит, отвернувшись от камеры к океану, и обеими руками придерживает край лонга, а белая пена омывает его лодыжки, и все ноги у него в синяках. Последняя поездка закончилась бесславно. Кэсс задремала с книгой, а Эндрю увлекся собиранием ракушек. Он шел вдоль кромки воды все дальше, за мыс, врезавшийся так далеко в открытый океан, что, если добраться до его крайней точки, люди, зонты и надувные матрасы на пляже уменьшались до размеров крошечных разноцветных точек. Ракушки были красивые — белые и бледно-розовые, с гладкой и скользкой сердцевинкой. Эндрю насобирал их целые карманы, пока ракушки в руках не начали темнеть до пыльно-розового и малинового — тогда он посмотрел на небо и увидел, что солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Как же Кэсс плакала, когда он вернулся! Девушка-спасательница в красном купальнике гладила ее по спине и пихала в трясущиеся руки бутылку с водой, другой спасатель обеспокоенно и быстро говорил что-то в рацию, а посетители пляжа — в основном, женщины с детьми — с любопытством глазели. И все они, все до одного, воззрились на Эндрю, когда он появился перед ними целый и невредимый, с таким осуждением, словно и не хотели вовсе, чтобы он возвращался. Он беспомощно протянул Кэсс полные горсти ракушек, а та разрыдалась еще сильнее. Она бросилась Эндрю на шею, и все добытые сокровища рассыпались по песку, будто кто-то разбил пиньяту... Странно было вернуться в Калифорнию спустя столько лет. Вернуться к океану. Если подумать, Эндрю никогда не видел шторма, даже небольшого волнения — нет: Кэсс была неважным водителем и, если в прогнозе обещали хотя бы легкую облачность, на дальнюю поездку не решалась. С другой стороны, чего он ждал? Что должно было измениться? Здесь было куда тише, чем на общественном пляже. Ни души, песок белый и шелковый на ощупь. Эндрю чувствовал себя неуютно на берегу. Бескрайняя водная гладь отражала высокое вечернее небо — золотой, розовый, голубой. Казалось, что две эти плоскости проваливаются друг в друга, и он застрял между ними, крошечный и невидимый. Такой маленький, что не пострадает, когда небо и вода соединятся и смешаются в темноте — потому что рассеиваться будет нечему. Если не опускать глаза вниз, на свою обувь и руки в карманах, легко поверить что он — лишь бестелесное существо, по непонятной причине обладающее зрением. Стоять на берегу океана было все равно что забрести в храм и онеметь от ощущения непостижимости обрушившегося на тебя безмолвного чуда. В детстве было так же — океан казался Эндрю живым. Он не мог объяснить себе значение этого слова — «живой», потому что не особенно интересовался уроками биологии в школе, но поверить в то, что вся эта вода была всего лишь мертвой, бессознательной водой, было невозможно. Когда-то Эндрю часами глядел вдаль, пока Кэсс листала книгу и зачитывала вслух строчки, которые, думала, покажутся ему интересными. Он все надеялся, что океан как-то даст ему понять, что это значит — быть живым. Но ничего подобного так и не произошло. А потом Кэсс подхватила грипп, и они упустили последний жаркий день того года, а потом Эндрю загремел в колонию, а потом… За спиной послышались шаги. Нил, поскальзываясь на песке, спустился к воде и встал рядом. Босой, растрепанный, как всегда, какой-то неряшливый, прячущий за хронически помятым видом свою красоту. Да, он был красив. Незнакомцы шарахались, встречая его впервые, потому что обожженное и исполосованное длинными рубцами лицо никому не придает изящества. Но в случае Джостена шрамы играли роль занавесочную, словно вуаль, призванная беречь красоту девушки. Эндрю ни за что не признал бы этого вслух, но готов был подраться, если придется. Подраться, не проронив ни слова, но насмерть. И это убеждение — не бредовый результат необъяснимых химических реакций в его мозгу: Эндрю прекрасно помнил обалделые рожи Ники, Дэя и Аарона, когда он впервые заставил Джостена снять приросший к нему, как паразит, тусклый маскарад. В руке у Нила болтались связанные шнурками, разбитые красные кеды. На нем был синий женский свитер с люрексом и спортивные оранжевые шорты с лампасами. Красавчик. Эндрю многозначительно оглядел его с ног до головы и снова отвернулся к океану. — Это Элисон дала. Сказала, мне подойдет. Правда? — Нил придирчиво подергал себя за рукава свитера, а потом подхалимски заулыбался, когда Эндрю одарил его вторым тяжелым взглядом. — Я тебя искал… Ох, что это? Ладонь, в которую Эндрю вложил ракушку, оказалась страшно холодной. Температура стояла не меньше восьмидесяти трех градусов. Как он умудрился? Нил поднял и посмотрел на свет маленькую крученую раковину, придерживая ее кончиками пальцев. Стенки были такие тонкие, что солнце просвечивало их насквозь, из-за чего казалось, ракушка сама начинала источать мягкое желтовато-розовое сияние. Нил посмотрел на него растерянно. — Спасибо? Смущенный, он тоже не обладал физическим телом, смешиваясь с огромным разноцветным полотном неба над его головой. Эндрю крепко взял его за руку, так что ракушка словно оказалась под их общей защитой. Вторую руку Нил протянул ему сам, и Эндрю подтащил его к себе, внимательно глядя в глаза. Под прикосновением Джостен ощущался вполне себе плотным — и очень холодным. — Скажи что-нибудь? — Нил неловко морщил нос, чтобы не улыбаться слишком откровенно, и кусал губы. Никто не видел его таким, кроме Эндрю. Никто. Он разрывался между двумя желаниями. Вот бы они прямо сейчас превратились в частицы тепла, быстро покидающего остывающий песок, или, может, в частицы испаряющейся воды, — стали бы частью живого океана. Вот бы никогда не отпускать холодные руки Джостена и до самой смерти чувствовать их овеществленное присутствие, пульс под бледно-розовой, нежной кожей на запястьях, жизнь. Эндрю до сих пор не понимал ее. Кэсс. Но он чувствовал что-то. — Это ракушка. — А, да, ракушка, — неуверенно повторил за ним Джостен. Жизнь под его кожей вздрогнула, будто кто-то бросил в воду камешек, пустив по гладкой поверхности тихие круги. У него вырвался короткий смешок, от глаз к вискам разошлись лучики морщинок. — Очень красивая, мне нравится. Джостен определенно понимал больше, и наверняка не подозревал об этом. Что ж, им этого хватит.