Искусство любить

Запах волос Кабуки внедряется в ее ноздри желанной детской невинной сладостью, когда он оборачивает вокруг нее свои руки и в доверчивой неге трётся своей не совсем мягкой щекой о ее висок. Они искусственны в своей вечной индиговой красоте – в этом вся их прелесть – в поддержании бесконечной нежной пастельности. Он в томительном трепете складывает собственные ладони в замочек и прикрывает обрамленные короной ресниц фиолетовые лу́ны, разрушающие созданную вокруг него ауру бессменности в постоянно сменяющихся оттенках зеркал душ при разном окружении: днём его глаза искрятся яркостью инадзумских дынь, ночью они плещутся холодом спокойствия – и каждый раз он скрывает свои эмоции веками, когда она прижимает свои губы к его нечеловеческой твердости в лице, расходясь ими по его щекам, надбровным дугам, лбу… – Научи меня любить. Я хочу любить тебя. Куникудзуши молвит, его губы едва ли двигаются, будто он замёрз и вот-вот станет одной из снежнянских статуй – произведений искусства. Он загорается этим желанием – желанием познать любовь – когда видит, как парочка жителей деревни обменивается робкими поцелуями в сени дерева жарким летним днём. Его собственный рот покалывает, когда он проходит по нему подушечками пальцев, и тогда он спешит прямо к ней в объятия и вытягивает свои губы уточкой, тыкаясь ими неумело в ее рот. Ее это забавляет. И она решает научить его искусству любви. Он распластался на футоне, прозрачность вуали, прикрывающая его лик, ниспала, уступая место черной мгле, накрывшей деревню своим звездным рукавом на ближайшие восемь часов. Глаза дисками лун сияют среди черни окружающих их деревянных досок, как самородки, бликами подзывающие заплутавших лиюэйских шахтеров. И она ведётся. Она надевает на себя маску шахтера, исследователя, потерянного в глуби Облачного мора. Куникудзуши смотрит на нее из-под прикрытых ресницами глаз, на внутренних сторонах его век играют солнечными бликами ее волосы, холодная блеклость ее кожи, слой за слоем показывающаяся через струящиеся вниз одежды. Она – Богиня, луна – ее нимб ослепляющий, а мягкость фигуры – одно из благословений, любезно подаренных ему этой особенно нежной ночью. – Мой прелестный, мой славный Куни… Он хочет спросить, что с ее голосом, что он одевается в образ такой необычной мягкости, но слова проглатываются, пропадают в чреве вечно работающих механизмов, когда ее язык горячей змеёй струится вниз по ухабистой колонне его шеи. В лице напротив он пытается разглядеть ту самую мелькающую загадку, найти замысловатый пазл: рука его тянется, разглаживает складку меж сложенных в домике светлых бровей, сжимает в ладони уголок рта, спрятанный одной единственной точкой в щеке, оттягивает. Мазок галочки-рта открывается, вбирает внутрь его большой палец одним движением, и все его тело дрожит под ней. Язык широкой влажной плотью проходит по подушечке, терпкой солоноватостью оседающей в посасывающем рту, и он от всепоглощающего смущения прикрывает лицо пятерней. – Не прячься от меня… И он подчиняется. – Мне дурно. Что это? – Это любовь. Его ответ тонет в странном звуке, спешно покидающем его губы, втискиваясь меж ними хрипом. Юката прекращает обнимать его тело, распахиваясь, как крылья оперившегося птенца, купающегося в солнце, стремящегося покинуть родительское гнездо. Весь дом замер: доски, причитавшие от скользящего по ним ветра, замолчали, одежда прекратила свой шепот – ей было больше нечего рассказывать – она лежала раскинутая где-то по углам комнаты. Он морщит свои губы в инстинктивном желании привести все в порядок, ухватиться за что-то, что будет держать его на краю разума в урагане всепоглощающих его сантиментов. Но ему не позволяют: путешественница опрокидывает его в бездну, соприкасаясь с острыми лопатками ладонью, и летит вслед за ним. Куникудзуши стонет сладко и протяжно, когда его тело омывают поцелуями; собственное возбуждение влажной дорожкой подрагивает на сухом животе, облизывает твердостью по странному вниз по его лобку – какое дивное чувство. – Мне кажется, я неисправен, – он спотыкается словами от чужой нежности, прячет слезы отчаяния в плече – те каплют, орошают одинокими точками, прячась застенчиво в ямочке ключиц. Его голова шумит роем потревоженных мыслей. Она поднимается, ее груди, как те самые капли в его глазах, свисают вниз пригласительно, и он не может не дотронуться до них. – Почему же? – Я чувствую…я чувствую…– он неопределенно проводит вниз ладонью, огибая собственную грудь, живот, и сам от непривычки тянется вперед вслед за касанием, заключая губу в плен собственных зубов. Разведённые ноги дрожат в возбуждении. – …горячо, непривычно и совершенно потерянно? Не беспокойся, я поведу тебя. Я покажу тебе выход, – его целуют в макушку. – Правда? – Обещаю.

***

Она терзает его своим языком, цепляя кончиком скатывающиеся капли смазки, и возвращает их наверх к румяной блестящей головке. Запах Куникудзуши сочностью оседает у нее в ноздрях, скользит змеёй выше по каналам, вплетается в извилины мозга, просачиваясь губкой в нейроны, откладываясь в архивах памяти, чтобы всплыть в моменты одиночества, разделенного с желанием участия плотских утехах. Она оборачивает свои губы вокруг члена, причмокивает громко, хлюпая, чтобы куклу ударила волна сырого смущения, и поглощает-поглощает-поглощает его, впитывая каждый стон и дёрганье суставных шарнир, как сухой чернозем поглощает воду в сезон ливней. Во рту инфернально горячо, член плавится, потираясь о ребристое нёбо, дрожит в своей сахарной влажности, скользит вниз по коридору узкой глотки, открывает дверцу настоящего наслаждения. Ему впервые не хватает воздуха. Он глотает его небольшими клочками, зажимая махровую, пушистую голову между трясущимися ножками. Его рот распахнут в бессвязных гласных, будто девушка нитями вытягивает из него всю его речь, оставляя лежать недееспособным, лишенным разума объектом под ее властью; девичьи длинные ногти вжимаются в податливость бедер, и его ведет. Он брыкается под ласками, каждый раз, когда ее рот сладко сжимается вокруг его основания, и нос притрагивается стакатто, вжимаясь в живот. Кукла сломалась: она лепечет что-то на своем сломанном, впиваясь больно пальцами в ее скальп, оттягивая в сторону волосы так сильно, что ее лицо тянется следом, но ее не тревожит внезапно проснувшаяся жестокость. Чувствуется, что он близко, что он вот-вот найдет выход из собственной агонии. Электричество кусает ее за язык одной волной, другой, и она несдержанно стонет, когда бедра начинают ходить ходуном, вбиваясь в ее рот. Мальчик под ней плачет своим звонким голосом, его высокие октавы режут мило ее барабанные перепонки, протискиваясь в глубь ее головы так хорошо, что собственное лицо покрывается краской. Он загнанным животным преследует свою добычу-кульминацию, выстанывая с каждым толчком ее имя нуждающимся тоном, и не смеет останавливаться даже после того, как выкрашивает ее внутренности белыми струйками – те стекают вниз по подбородку, пенятся, смешиваясь с остальными выделениями, будто она зверь, зараженный бешенство, и вмиг все прекращается. Ее укладывают наверх на прочную грудь. Слезы все еще влажными дорожками блестят на его фарфоровых щеках, прощаясь с наслаждением, обещая вернуться вновь. Его шепот разрезает образовавшуюся тишину. – П-прости, я не успел. Ты… – Все в порядке, солнышко. – Точно? – Да. В следующий раз. – Обещаешь? – Обещаю.