Не последняя осень

— Я вас так вижу, — прошептал он страстно. <…> — Вы меня так видите?.. — медленно начала Барбара. — Это только меня вы так ви-дите или всех женщин? — Только вас… И. Хмелевская, «Лесь».

Вдоль по Питерской да по Тверской-Ямской… Едет миленький… как там… да на троечке? Нет, это не то. Не про меня. Осень меняла наряды: ставший уже обычным золотой, смелый пурпурный и даже необычный зеленый — чего только у нее не было. И смелый взгляд ярко-синих глаз тоже был. Но ее не замечали, не замечали в упор. Чем, чем она не угодила, ума не приложу. Да тем, наверное, и не угодила, что была не похожа на лето — отчаянного смуглого подростка, безрассудно обнажавшего худое тело и глядевшего черными-пречерными, как небо ночное, глазами… и уж конечно, не похожа она была на зиму, женщину молодую деревенскую с обветренными руками, немногословную, терпеливую, скучную, скучную. А осень просто молчала, всегда молчала. И надеялась. И меняла наряды. И оттенки красного удивительно шли ей. И молчание шло. Только никому не нравилось. Wie telefoniert man bei Ihnen? Fast genauso wie bei Ihnen… Листья золотисто-зеленые падали за заинтересованной головой брюнета. Когда мы сидим полукругом или почти кругом, я смотрю на ноги. Gloria — свет-ло-коричневые лодочки прекрасно сочетаются с костюмом. Klaus — черные ботинки, ста-ренькие, растоптанные, но чистые. Eva — закрытые туфли с острыми носами. У меня тем-но-бордовые полусапожки, специально для них и для погоды куплен очень дорогой водо-отталкивающий крем. Inge — грязно-белые тапочки, отделанные черным. Karin — всегда одни и те же туфли, в любую погоду. Вечером она будет одной рукой что-то там мешать, а другой ergänzen. Sie betreten die Zelle… Осень — красавица. А там какие? Глупости, везде она одна и та же. Наверняка. Nehmen den Hörer ab… И целый выводок одинаковых старушек на велосипедах. Едут в церковь. Жуть! Werfen ein Geldstuck ein… Тихая осень, тихая, тихая, тихая. Небо в дымке серой бывает. Дымка и дым едкий — листья жгут. Едкий дым — я дома, дома, дома. Пока. Вечером холодно, и звезды дикие, по одной и по много. Горький дым рассеивается. Wählen die Rufnummer… Осень-красотка все больше отчаивается — это у нее нервы … Где нервы — в вет-ках? Обнажает ветки, оголяет нервы… Und hören. А у меня — нервный смех. Думала, думали — на Рождество. Нет. Весной. Летом. Каким?.. Ярко-синие глаза подернулись дымкой. Хочет разрыдаться — и сдерживается. Но иногда нет-нет да и сорвется слезинка. Прохладная, но не холодная, прозрачно-серая. А я уже смеюсь. И потом она снова улыбается, снова солнце теплое. А я смеюсь. Sie betreten die Zelle… К декабрю ближе от смеха стали выступать слезы, покраснели глаза. А осень почти все сбросила, не смело, а отчаянно обнажила тощие жалкие ветки. Но это было не то отчаяние, что у лета. То ведь было вызовом, тем самым, что вызывает победу. А ее от-чаяние было немым и холодным. Безнадежно все было. И сквозь него просвечивала ненависть, как сквозь бледнеющие листочки небо. И скучная деревенская женщина уже не раз намекала: тебе пора уходить. Я вспоминаю сама и рассказываю всем, как мы жарили мясо на специальном камне. А название ресторана я не помню. Все, она уходит! Собрала все до последнего листочка и ушла. Мертвые странные ветки торчат в небо. Воздух мокрый от слез и холодный от ненависти. Сухие листья на земле — это грязь и прах. Сделает когда-нибудь скучная женщина уборку как следует?! Всегда у нее только лужи грязной воды. Herr Ober, ich möchte bestellen…