Новый Век

Когда за стеной раздался первый стук, они не обратили на него внимания. Когда раздался второй, женщина опустила газету, которую изучала, и посмотрела на мальчика на соседнем стуле. Тот замер. Следом раздался третий стук, четвертый… Паузы между ними были одинаковые, примерно две секунды. На шестом женщина очень тихо, медленно свернула газету и отложила ее на стол. Потом затушила сигарету в стеклянной пепельнице и поднесла палец к губам, широко раскрытыми глазами глядя сыну в глаза. Стук ускорился, и Натаниэль с ужасом уловил в нем какой-то ритм. Он так и не донес ложку супа до рта. Его рука, которую приходилось держать на весу, начала побаливать. Мэри прислушивалась: стук за стеной теперь напоминал танцевальный ритм. Рука Натаниэля задрожала — он гулко сглотнул, и мать метнула на него злой взгляд. Очень медленно она сжала его запястье и тихо-тихо опустила ложку в суп — кусочки моркови всколыхнули желтый бульон и ушли на дно тарелки. На миг стук прекратился. А потом за стеной заиграла музыка. Громкое гитарное соло. Натаниэлю показалось, что сам дом задрожал. Мать так крепко стиснула его руку, что мальчик задохнулся от боли и прикусил себе пальцы, чтобы не издать лишнего звука. «Это они», — одними губами четко проговорила Мэри. Несколько ложек супа, которые Натаниэль успел съесть, вдруг обожгли ему живот изнутри. Его затошнило, и он быстро закрыл рот ладонью. Она, сверля его взглядом, покачала головой. Терпи. Не отпуская руки мальчика, Мэри встала из-за стола и прошла в единственную комнату тесной квартирки, где они остановились два дня назад. Сегодня с закатом они должны были покинуть это место. Отныне их планы изменились. Мэри и ее сын внимательно обходили все скрипучие половицы, расположение которых запомнили первым делом. В комнате она ненадолго отпустила его, чтобы надеть ветровку и закинуть на спину рюкзак. Потом беззвучно и быстро надела куртку на Натаниэля и — теряя драгоценные секунды — медленно застегнула замок до подбородка. Она так и не смогла отучить его: в первые минуты опасности сына всегда парализовало, он застывал, как лань перед фарами. Это мешало. Мэри никогда не задумывалась, кого Натаниэль боится больше: убийц, следующих за ними по пятам, или ее саму. У нее не было на размышления ни времени, ни сил, ни сочувствия: она слишком устала. Музыка стала еще громче. Те, кто включил ее — а Мэри не сомневалась, что их несколько, — находились в соседней квартире, той, что слева, потому что, во-первых, музыка доносилась со стороны кухни, а во-вторых, первый стук, который они услышали, не был частью композиции: кто-то стучал в стену — рукоятью ножа или прикладом винтовки, одному Богу известно. Но сегодня она не собиралась присоединяться к Богу. И вообще, не собиралась. Сегодня она не умрет. Пела Лора Брэниган. Мэри знала, кто пришел за ними. Дела были плохи. Она опустила глаза на сына, крепко держащегося за ее руку. Его приметные вьющиеся волосы приходилось коротко обрезать и подкрашивать корни каждые два месяца в мутный коричневый оттенок, отчего Натаниэль постоянно выглядел больным. Или дело было в том, что больше двух лет они ни разу не спали спокойно. Или в том, что недоедали. Он стал еще тише и на мир смотрел еще жестче. Мэри никогда не знала, о чем он думает. Иногда она боялась, что сломала в нем что-то, что он вообще не думает и просто следует за ней через все эти лишения, которым она подвергала его с того самого момента, как живым произвела на свет. Натаниэль смотрел на нее и послушно ждал указаний. Небо в окне за его спиной из голубого стало оранжевым. Скоро ночь. Он даже не доел чертов суп. I, I live among the creatures of the night I haven't got the will to try and fight Against a new tomorrow Они пробрались обратно в кухню: там выход на балкон и пожарную лестницу. Подкравшись к окну, Мэри отодвинула занавеску: металлическая площадка на фасаде здания пустовала, но что внизу было не разглядеть — тогда пришлось бы высунуть голову из окна, а сделать это она не решалась. Внимательно оглядывая крышу соседнего дома и ресторанчик на углу, Мэри прислушивалась. Вдруг музыку приглушили. Ладонь Натаниэля в ее руке дрогнула. Затем за стеной раздались шаги, скрип, будто по полу что-то волокли… Из вентиляционного отверстия над холодильником раздался голос, такой чистый и резкий, будто говорящий стоял у них за спиной. Говорящая. — Привет, Мэри… ой, простите, мэм. Привет, Эмили. Я вас нашла, ку-ку. Мэри крутанулась на месте. Нет, в квартире пока пусто. Дверь заперта — и не только на типовой замок, но и на те, что она установила сама, когда они въехали. Понадобится время, чтобы открыть ее. — Мои люди в подъезде, — кокетливо продолжали вещать из вентиляции, — под балконом и тут, со мной. С вами по соседству жила такая прелестная бабуля! Она даже не успела надеть очки, как я сделала ма-аленькую дырочку у нее прямо между глаз! У нее целых четыре кошки! Их я тоже убила! Одну пристрелила, второй вскрыла ножом… Натаниэль прерывисто вздохнул, и Мэри удержалась от пощечины только потому, что звук удара выдал бы их в тот же миг. Преследователи ждали именно этого — когда они испугаются настолько, чтобы подать признаки жизни. Она обхватила мальчика за плечи, а сама прижалась спиной к стене у окна и вытянула шею, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть внизу. Был шанс, что их не так много, а голос из-за стены просто мухлюет. — Я никуда не тороплюсь, Мэри-и. Малыш даже может доесть свой суп, если хотите! Мы выкурим вас оттуда, рано или поздно! Ты, кстати, так подрос, Нейти! Не ожидала! Мэри рванулась от окна в угол. За ними следили уже какое-то время. Она жалела, что два дня назад не догадалась передвинуть стол от окна. Не ясно было, как давно они позволили обнаружить свой след. Последняя таможня прошла не совсем гладко, но с тех пор, почти две недели до сегодняшнего вечера, все было спокойно. Хоть Мэри и ждала этого дня, она не понимала, где могла так просчитаться. Уходить через окно не вариант. Мэри знала, что их обоих готовы взять и мертвыми. Жизнь им обеспечивало одно… Натаниэль вывернулся в жестких руках матери и посмотрел на нее. С легкой внутренней дрожью Мэри не прочитала в глазах сына ничего, кроме смирения. «Ло-ла», — беззвучно по слогам сказал Натаниэль. У них было только два выхода: или сбежать во что бы то ни стало, или заставить людей Лолы убить их на месте. Мэри не собиралась отдавать сына этой женщине, она больше никогда никому не позволит мучить его. Но и умирать она не собиралась тоже. You take my self, you take my self control Лола перекрикивала музыку: — Знаешь, мне даже интересно, что ты будешь делать, когда тебя прижали к стенке! Ты в ловушке, поняла уже?!.. Мэри отпустила мальчика и привстала, выглядывая в окно. Она отвела назад раскрытую руку и услышала, как вжикнул замок на ее рюкзаке; затем послышалось, как закручивается глушитель… и Натаниэль вложил в руку матери заряженный пистолет. На первом этаже дома находилась бакалейная лавка. Если они не станут терять время… Она высунулась в окно и тут же снова спряталась под подоконник. Над головой раздался звук разбившегося стекла, пуля оставила в окне круглую дырку и засела в стене. — Выключи! — рявкнул голос из вентиляции. Лора Брэниган осеклась на полуслове: Oh, the night is my wo… Мэри еще раз подняла глаза: небо над крышей соседнего дома алело, как смертельное ножевое. Она посмотрела сыну в глаза и прошептала: — City light painted girl. In the day nothing matters. — It's the night time that flatters, — закончил он куплет и чуть слышно добавил: — Она не знает, что мы тоже ее знаем? У Мэри дернулся уголок губ. Они были жертвами, их настигли. Им оставалось только ненавидеть охотников, взявших их в кольцо, и бежать. А бегать они умели очень хорошо. Она шепнула: — Ни на шаг от меня, — и по стенке, спеша, направилась в прихожую. Линза дверного глазка исказила две крупные фигуры в черном. Обоим суждено было умереть через несколько минут. Стеклышко с треском разбилось, один из убийц дернулся, красный фонтан из простреленной шеи взлетел к потолку и запачкал выкрашенную синей краской стену. Весьма авангардно, подумала Мэри. Она никогда не понимала, зачем в Восточной Европе так странно «облагораживают» подъезды. Второй детина схватился за нож на поясе, но Натаниэль уже дернул дверь — Мэри ринулась в проход и выстрелила несколько раз, почти не глядя, куда целится. На этот раз вышло не так гладко: второй успел выкрикнуть что-то перед смертью, и незамеченным это не осталось. Дверь соседней квартиры с лязгом распахнулась, когда Мэри и мальчик уже неслись вниз по узкой, крутой лестнице. Кровь бешено пульсировала под кожей, вспотевшая ладонь Натаниэля выскальзывала из пальцев, по лицу Мэри тоже стекал пот. Хлопали двери, над головой о бетонные ступени грохотали чужие тяжелые ботинки, свистели пули. В опустевшем мозгу Мэри крутилась дурацкая песня: You take my self, you take my self control You got me livin' only for the night — Мама! Бесконечная лестница, синие стены, холод, круговерть перед глазами — все будто остановилось. Вопль, страшный до боли в сердце, разорвал пространство на там и здесь. Ее сын закричал, она оступилась, и последний пролет превратился в полное адской боли верчение. Потом что-то обожгло затылок, так что из глаз посыпались звезды… — Мама!.. Не прошло и секунды. У Мэри не было времени приходить в себя. Полуослепшая от боли, она снова схватила Натаниэля за руку и потащила вперед. Железная подъездная дверь распахнулась, теплый воздух наполнил ее дрожащее тело, город горел — это садилось солнце. Она не помнила, как застрелила еще двоих, поджидавших у подъезда. Она совсем забыла про бакалейную лавку. Натаниэль висел на ней мешком. — Что? — выдохнула она. — Где?! Не молчи! От ужаса она встряхнула его как куклу. Натаниэль сморщился от боли и часто-часто задышал. Before the morning comes, the story's told You take my self, you take my self control Его штанина слева быстро окрашивалась красным. На бедре с внешней стороны, прямо над коленом Мэри нащупала дырочку в джинсе. Пуля прошла по касательной, артерия не задета. От облегчения у нее едва не раскололась надвое голова. Мэри подхватила мальчика на руки и бегом рванула из переулка к главной улице. Солнце провалилось за черные крыши. Наступила ночь. На улицах десятки людей спешили куда-то, все — в одну сторону. Многие были с детьми. Несли их на плечах или на руках, как она несла сына. I must believe in something So I'll make myself believe it... Музыка продолжала играть. Мэри сходила с ума. — Мама… — позвал Натаниэль, тяжело дыша ей в шею. — Мам, музыка… Она там, — он с трудом поднял голову, глядя вперед, и тогда она поняла: улицы города стремились в одну точку, люди стекались по улицам на центральную площадь. Она что-то слышала о большом концерте на открытом воздухе. Кажется, даже видела рекламные плакаты с огромной надписью «НОВЫЙ ВЕК ЛЕТО 2000». Пела не Лора Брэниган, ее время уже ушло, но сама песня… This night will never go

***

Они нашли площадь и огромную сцену, окруженную тысячами людей. Мама протиснулась через толпу, обошла очередь и затолкала Натаниэля в уличный туалет. Там, опустив крышку унитаза, усадила и стащила с него влажные от крови джинсы. Натаниэля тошнило, у него кружилась голова, и к тому же тонкие стенки туалетной кабинки дрожали — так громко играла музыка. Мама вытряхнула из аптечки ампулу с обезболивающим и вколола ему полную дозу, хотя обычно хватало половины. У нее тряслись руки. Когда она достала влажные салфетки и принялась стирать кровь с его ноги, Натаниэль закрыл глаза и негромко зашептал, повторяя за словами песни: — I haven't got the will to try and fight against a new tomorrow. Она туго перевязала рану и помогла ему надеть чистые джинсы, а грязные сунула в рюкзак. Когда они вышли из кабинки, уже совсем стемнело, но музыка играла та же. Наверное, певица выступала на бис. Мама крепко держала его, подтягивая за плечо вверх, чтобы ему не приходилось наступать на горевшую огнем раненую ногу. Они продвигались вглубь толпы, мимо прилавков с сувенирами и палаток с едой — отовсюду доносился запах карамели, горячего теста и мяса. Натаниэль с трудом поспевал за быстрым маминым шагом. Она всегда была такой быстрой и ловкой. Он тоже был, но нога болела, а голова почему-то стала странно легкой, как гелиевый шарик. — Мама. Мама! — он потянул ее за рукав куртки. — Мама! Она остановилась и грозно посмотрела на него сверху вниз. — У тебя кровь, мам. Она подняла руку и провела пальцами сначала по виску, потом по волосам. На пальцах осталось красное. Люди вокруг беспрестанно двигались, толкали их, задевали локтями и сумками. Мама подвела Натаниэля к вагончику с блинчиками и сказала: — Стой тут. Я на минуту. Он, привалившись к стенке вагончика, смотрел, как она лавирует в мешанине тел, пробираясь к палатке с футболками, кепками и тканевыми сумками. На всех товарах там был изображен один и тот же логотип, но у Натаниэля не получалось прочитать его. — Эй, парень, ты потерялся? — Перед ним вдруг возникло улыбающееся лицо. Незнакомое, мужское. Затем рядом с этим лицом появилось и второе — женское. — Где твои родители? Как тебя зовут? Как его зовут? «Как тебя зовут? Повтори. Нет же! Ты думаешь перед ответом! Отвечай быстро!» Как. Его. Зовут? Он не мог вспомнить. Тогда он попытался отыскать в памяти хотя бы свое настоящее имя, но снова безуспешно. Настоящее имя? Он запутался. Он знал только, что мама велела ждать ее. Поверх улыбающегося мужского лица он видел, как она стащила с прилавка кепку и надела, так что струйки крови у нее на лбу стало не видно. Разноцветный воздух горел, люди смеялись и кричали, земля под ногами дрожала. Где-то вспыхивало. Оранжевый, желтый, красный. Мама шла к нему. — Ребята, он со мной. — О, простите! Это ваш сын? У вас все в порядке? Нам показалось, он… — Испугался вас? Конечно. Или вас родители не учили не доверять незнакомцам? Натаниэль почувствовал, как мама поднимает его на руки. — Эй, парень, все хорошо? Он обнял маму за шею и спрятал лицо у нее на плече. Она пахла сигаретами и кровью. Мама несла его куда-то, все ближе и ближе к источнику музыки. Волны звука проходили сквозь его тело, ритм отдавался в каждой косточке. — Держись за меня. Потерпи, — сказала мама ему на ухо. Люди пели, кричали, танцевали, перед сценой с ревом загорались столбы огня, а над всем этим в черном небе висел белый полукруг — луна. Они затерялись в толчее — ей не было конца. Боль в ноге прошла. Мама обнимала его и легонько укачивала, не обращая внимания на скачущую человеческую массу вокруг них. А ведь Натаниэль уже был слишком взрослый для того, чтобы его носили на руках. Но он обнял ее крепче и закрыл глаза. Мама пела: — You take my self, you take my self control, oh-oh-oh…

***

Празднование по случаю окончания учебного года затянулось до глубокой ночи. Нил уже несколько часов наблюдал с крыши Башни, как по всему кампусу от одного неспящего общежития к другому снуют шумные компании. Отовсюду доносилась музыка, треки смешивались, но, как ни странно, разноголосица не раздражала. Он вздрогнул, когда тяжелая рука Эндрю опустилась на его плечо и ощутимо сжалась — чтобы обозначить присутствие (и удержать, если Нил с перепугу полетит с парапета вниз). — Ты вернулся? — Нил оглянулся: Эндрю критически его разглядывал. — Траурный видок, — констатировал он, проигнорировав вопрос. — Тебя правда так раздражает, что я буду по тебе скучать? Эндрю приподнял брови. Это действительно было резко. Нил вздохнул и сжал пальцами переносицу. Ему хотелось спать и — почему-то — плакать. Говорят, у людей с ПТСР спустя годы после травмы вылезают самые неожиданные побочки. В его случае это, похоже, была ни с того ни с сего повысившаяся эмоциональность. — Не… уверен, что знаю, что я по этому поводу чувствую, — не сразу, с запинками ответил Эндрю. Нил, прикрыв веки, сдержанно рассмеялся. — Би, что, сделала тебе карточки? — Да. Ну тут попытка не улыбаться выглядела бы уж совсем неубедительно. Остатки сил, наверное, на эту единственную улыбку и ушли — Нил ссутулился и опустил голову. Радость, от того, что Эндрю наконец вернулся, и горечь смешались. Вдруг он почувствовал, как его подхватили под ребрами и подтащили к внутреннему краю парапета. Эндрю держал его одной рукой, другой сосредоточенно поправляя ему волосы, спутавшиеся на ветру. — Все живы? — спросил Нил, подставляясь под горячие пальцы. Виски, кончики ушей, шея, верхние позвонки над самым воротом кофты... — Мог поехать с нами и посмотреть сам. Нил приоткрыл один глаз: — Но живы ведь? Эндрю изобразил улыбку — неубедительное подобие жуткой маниакальной ухмылочки, какой Нил не наблюдал уже несколько лет. Однако он был уверен, что однажды Эндрю будет улыбаться по-настоящему. Неважно, как скоро. Это случится, так или иначе. — Что ты делал здесь всю ночь? — Да так. Сегодня нигде не играла Лора Брэниган? — Кевин трижды потребовал ее в караоке. — О нет. — Да. — Что было потом? — Мы поехали сюда. — Я все-таки рад, что остался и не видел этого. — Это стало бы окончательным падением кумира. — Окончательным? — Что, ты до сих пор не разочаровался в нем за столько лет? — Ты знаешь, я не верю в твой цинизм. Эндрю хмыкнул и ничего не ответил. Только коснулся губами его щеки и положил голову на плечо. — Эндрю? — Да. — Можно тебя обнять? Нил развернулся и свесил ноги с парапета, широко расставив их так, чтобы Эндрю оказался между. Ночной воздух был холодный, но они вдвоем будто спрятались в невидимом облаке тепла. Эндрю рассматривал его своим нечитаемым взглядом. Под ним Нил всегда чувствовал себя плотно прижатым к какой-то фантомной твердой поверхности — но не так, словно чье-то предплечье давит ему на гортань, а будто на него набросили тяжелое пуховое одеяло. В безопасности. Эндрю коротко выдохнул, его руки скользнули по бокам Нила и сжали — тепло ладоней ощущалось сквозь ткань толстовки. Нил обвил его шею руками и спрятал лицо на плече. You take my self, you take my self control