Возвращайся

      Цинсюаня ещё покачивало после поездки в набитом автобусе. Он никогда не был так близок с десятком угрюмых и незнакомых людей. До Водных Топей автобусы ходили так редко, что наполнялись они до состояния «двери закрываются при активной помощи пассажиров, не желающих выпасть на ходу». После нескольких тычков локтями по рёбрам и отдавленной ноги, было принято решение что-то менять в этой жизни.       — Кажется, в глазах темнеет, но теперь это не моя проблема, — прошептал Цинсюань так, чтобы его точно услышали, и плавно скользнул вниз.       Сердобольные женщины согнали кого-то с насиженного места и помогли усесться Цинсюаню. Природная бледность придавала правдоподобности, а публика не особо требовала хорошей актёрской игры. На его целостность больше не покушались, а из окна иногда продувало чем-то похожим на свежий воздух, тут же пропитывающийся запахом пота из салона.       Люди разбрелись по разным тропкам, не обращая внимания на вопросы Цинсюаня. За пару минут он остался в одиночестве у покосившегося навеса, служившего остановкой.       — А указатель какой повесить нельзя было? Там, вперёд пойдёшь — в лес забредёшь, налево пойдёшь — до Топей Водных добредёшь, а назад — в город попадёшь.       — А направо куда тогда?       Цинсюань вздрогнул и закрутился, не понимая, кто с ним говорит. Рядом не было ни души, только трава шла волнами от ветра, да пчёлы летали по своим трудовым делам, забывая иногда облетать Цинсюаня и недовольно сталкиваясь то с его рукой, то с рюкзаком.       — Напекло, что ли?       — Так соломы накинь.       На голову осела соломенная шляпа. Цинсюань вскинул голову, придержав норовящий сползти подарок. Солнечные лучи резанули по глазам, в уголках скопились слёзы, мир покрылся плывущими цветными вспышками. Цинсюань только различил пушистые кудри, делавшие незнакомца похожим на медведя. Не выдержав, парень опустил голову, прижал ладони к лицу, проклиная и солнце, и безумца, залезшего на шаткий даже на вид навес. Вскоре незнакомец, сжалившись, спустился. Скрестив руки, он выжидающе смотрел на Цинсюаня.       «Блаженный, что ли? Хоть бы ещё кого-нибудь найти», — возмущался внутренне Цинсюань, пытаясь самостоятельно вспомнить дорогу.       Но в последний раз сюда он приезжал ещё ребёнком и помнил только цветы, бабочек, за которыми бегал, смутно — дальнего родственника, который говорил называть его просто Няньцином. Тот нравился маленькому Цинсюаню — высокий, строгий, но с ним ласковый. Он раскладывал травы в доме, рассказывая о них, развешивал пучки засушенных листочков и цветов по углам. Но отчего-то они с братом тогда уезжали в спешке под причитания Няньцина, а позже не возвращались ни разу. Давние воспоминания не так давно всплыли в голове, удивив Цинсюаня. Не мог же он забыть всё или придумать это? Сколько он ни расспрашивал потом брата, Ши Уду только отмахивался, что Мэй Няньцин со странностями и не стоит вспоминать о нём. Что-то щекотало изнутри, будто пером водило невесомо, но чем упорнее Цинсюань пытался вспомнить, тем сильнее всё плыло и смазывалось.       — Озеро, — многозначительно выдал незнакомец, в руках он уже крутил травинку, казалось, и говорил он с ней. — Направо озеро будет. А так всё верно. А ты кто?       Парень напротив не внушал доверия, но Цинсюаню не приходилось выбирать.       — В Водные Топи нужно добраться, знаешь дорогу?       Юноша откинул травинку и, задев Цинсюаня плечом, пошёл по еле заметной тропке.       — Эй, стой, обиделся? Да постой же, куда ты?       Цинсюань, боясь остаться совсем один, побежал за незнакомцем, спотыкаясь о камни. На ходу сыпля вопросами, он и не заметил, как врезался в спину застывшего незнакомца. Тому хоть бы что, даже не покачнулся, а у Цинсюаня к отдавленным ногам, затыканным рёбрам и убитому обонянию добавился ещё и ушибленный лоб.       — Странный ты, я тебе — кто ты, а ты мне — куда. Ну да ладно. Я тебе дорогу показываю, ты кричишь. Вы городские все такие суматошные? — на лице проступило искреннее детское удивление на грани обиды.       — А вы деревенские, наверно, все спокойные. Ши Цинсюань.       Парень кивнул, но своего имени не сказал, так и оставшись «пушистым медведем с шляпой», хотя уже, скорее, без шляпы.       По ощущениям непривыкшего к пешим прогулкам Цинсюаня они с медведем прошли километров «дцать». Тропка петляла так, будто её вытаптывали навеселе. Она то становилась хорошо утоптанной и широкой, тогда по ней можно было идти свободно рядом, ещё и третий бы влез, а порой была видна только его проводнику. Ноги с непривычки натёрло. От каждого шага хотелось взвыть, скинуть ставшую неудобной обувь, но ещё и занозы в пятках не прельщали. Сцепив зубы, Цинсюань продолжал идти, мечтая оказаться хоть где-нибудь уже. Идея сбежать к Няньцину после ссоры с братом уже не казалась прекрасной. «Сидел бы дома со всеми удобствами, а там бы помирились, но нет, нужно же было сбежать к чёрту на кулички, чтобы умереть в каких-то зарослях. Это можно считать героической смертью? Наверно, нет, раз об этом даже никто не узнает».       — Пришли.       Цинсюань только сейчас заметил, что тропка перетекла в приличную улицу с аккуратными домиками по обеим сторонам. Деревенька была небольшая, но оживлённая. Жители ладили непонятную конструкцию поодаль от домов, дополняя её ветками и лентами. А детвора, заметив незнакомого им Цинсюаня, окружила его, тараторя наперебой. Они дёргали его за одежду и забрасывали столькими вопросами, что они сливались в разномастный гул.       — А ну отлипли. Не видно — устал человек.       Окрик незнакомца остудил их пыл, ребятня смущённо отступила на шаг, с интересом поглядывая на гостя, но больше не шумя.       — Помогите лучше с чучелом, а то утащит вас Чёрная Вода к себе.       Заслышав о Чёрной Воде, дети тут же шмыгнули к родителям, оставив Цинсюаня с его проводником в одиночестве. «Хозяина не дразни, очи от глади отведи. Коль утянет Чёрная Вода, не достать уже со дна», — пара нескладных строчек прозвучали глухим голосом в голове, то ли Няньцин это говорил, то ли нет.       Цинсюань был уверен, что, оказавшись в самих Топях, он вспомнит дорогу к дому. Но сейчас, сколько ни озирался он по сторонам, ничто не казалось знакомым.       — К кому хоть шёл? — спросил медведь.       — К Няньцину, Мэй Няньцину, — растерянно ответил Цинсюань, уже сомневаясь, не придумал ли он его себе.       Проводник нахмурился, но пошёл вдоль домов. Цинсюань поспешил за ним, надеясь, что его проведут куда нужно. Они прошли до конца деревеньки к дому-отшельнику у самой кромки леса, на его крышу ложились тяжёлые еловые ветви, будто прикрывая, на двери висел высушенный пучок трав. Присмотревшись, Цинсюань узнал желтоватые цветки полыни и чертополох.       Няньцин, закатав рукава, жжёт пучки трав в доме, выписывая ими витиеватые фигуры в воздухе над женщиной, пришёптывая что-то неразборчивое. Выпроваживает гостью, всовывая ей мешочек. Щёлкает по носу зазевавшегося Цинсюаня.       — Запоминай, Сюань, если сны мучают дурные, мешочек с крапивой клади под подушку.       — А это зачем? — тычет малыш в травы на столе, красивый ярко-фиолетовый цветок пребольно колет пальцы. — Ай, ёжик злой.       — А это… — Няньцин забирает колючки, перевязывая их лентой.       — …На дверь от гостей незваных, — прошептал Цинсюань.       Не успел он постучать, как дверь распахнулась. На пороге стоял совсем не изменившийся Няньцин. Он цепко оглядывал Цинсюаня. «Наверно, не узнал», — с грустью подумал Цинсюань, с каждым мигом уверяясь, что затея наиглупейшая. Прийти к тому, с кем столько лет семья не поддерживала общение, и на что-то надеяться. Мужчина в два шага оказался рядом, вздёрнув лицо Цинсюаня за подбородок, заглянул в глаза. От Няньцина пахло жжёной полынью, как и тогда. Будто что-то разглядев, мужчина отшатнулся.       — Не может быть, нет-нет.       — Мэй Няньцин, я… — но договорить Цинсюаню не дали.       — Проваливай, уходи, Сюань. Сказано же было: ни ногой, никогда.       Дверь закрылась раньше, чем Цинсюань успел вставить хоть слово. От хлопка сверху полукругом осыпалась хвоя, разделив дом и Цинсюаня. Он осел на землю, голова кружилась, а перед глазами всё плыло. Будто накладывали два кадра одного места в разные времена, подсвечивая отличия. Дверь, хлопок…       «Уезжайте, нельзя ему обратно, второй раз не отпустит».