Пустота

В этой новой реальности, где пятнадцатилетняя девочка с семилетней сестрой на руках узнает, что мир за пределами уютного кокона, созданного родителями, жесток и непригляден, одно из главных качеств, которое взращивает в себе Монэ, — проницательность. Видеть людей насквозь — то, что помогает ей выживать. Приспосабливаться. Подстраиваться. Пользоваться. Защищаться. А иногда это изучение людей вокруг просто становится неплохим развлечением — за неимением иных. Она изучает каждого. Обрюзгшего трактирщика, к которому устраивается работать за ночлег. Склочную старуху, к которой попадает в услужение, чтобы Сахарок могла спать не на голом полу, застеленном старым плащом и соломой. Лавочника с сальной улыбкой, у которого просит отстрочить платеж за еду. Каждого мужчину, чье лицо не запоминает — ей нужен лишь кошелек. Юношу с невероятной солнечной улыбкой — кажется, она и забыла, что можно так улыбаться, — который дарит ей такой же солнечный букет гелениума вместе с воспоминанием об утерянном тепле. Позже — изучает новую Семью. Того, кто протягивает ей руку и позволяет спасти Сахарок. И тех, кто принимает ее, когда она уже не принимает себя — потому что больше не узнает. От пятнадцатилетней девочки к семнадцати ничего не осталось. Хотя окончательно, наверное, все перемалывается к двадцати. Попадая на Панк Хазард и медленно погружаясь в растянутое до бесконечности время на заброшенном острове, Монэ так же изучает всех, кого видит. Цезаря — экспрессивного, переполненного честолюбием и вызывающего лишь снисхождение. Пиратов Коричневой бороды — безликих, готовых целовать руки Цезарю, их спасителю. Детей — испуганных, которым бы сопереживала тринадцать лет назад. Но сейчас в ней не осталось ничего, что умеет сопереживать. Ничего человеческого. Когда тоскливое течение дней Панк Хазард разрывает Ло, вынимающий у нее сердце с полной безучастностью, будто делает это ежедневно, Монэ привычно наблюдает и подмечает — тем более, что этого требует Молодой Господин. Она видит жесткость, сплетенную с безжалостностью. Она видит уверенность и мрачную решительность. И еще что-то, что не может распознать. Кажется, она просыпается от удушающего давления однообразных дней. В груди поднимает голову любопытство — необходимость ответить на даже не оформившийся вопрос. И она начинает искать ответ. Просто из интереса. Из интереса ловит Ло на кухне и предлагает поужинать: никакого подтекста, всего лишь прием пищи не в одиночестве. Ло отказывается, Монэ провожает его взглядом. Из интереса просачивается в санчасть и наблюдает, как Ло преображает пострадавших пиратов Коричневой Бороды. Долго молчать не выходит — Монэ одолевает любопытство. После четвертой угрозы за полчаса она соглашается оставить Ло в тишине: все же, пока ей хочется сохранить все конечности и органы в изначальном порядке. Из интереса предлагает экскурсию по корпусу — ну конечно она не собирается показывать почти ничего из того, что он сам не найдет за пару дней, но надо же понять, что он может искать. Ло явно догадывается о ее мотивах и отказывается, Монэ притворно вздыхает о не оцененном гостеприимстве. Из интереса смешивается с метелью, бушующей над зимней половиной острова, и наблюдает за маленькой фигурой в черном, пробирающейся сквозь огромные сугробы. Снежная Дева могла бы заморозить человека, да только приказ Молодого Господина останавливает. Из интереса предлагает личную библиотеку — едва ли для Ло однообразные дни на Панк Хазард сильно увлекательнее, чем для нее. Книги — почти единственный досуг, какой здесь можно найти. Ло сверлит ее нечитаемым взглядом, но соглашается; Монэ внимательно наблюдает за его выбором. Монэ очень старательный шпион.

***

Спустя две недели Монэ добавляет в хаос элементов, из которых сложен Ло, колючие взгляды и неясные планы. Она вцепляется в последнее крепкими птичьими когтями — это важно для Молодого Господина. И совсем немного — для нее, давно не сталкивавшейся с невозможностью быстро разложить чужую личность на атомы. В их шатком нейтралитете иногда бывает даже чуть больше пяти фраз в день. Это победа для третьей недели отстраненного сосуществования на изолированном острове. И этого мучительно мало для выявления необходимых ответов. Монэ пытается подобраться ближе. Она должна подобраться ближе. Это важно для Молодого Господина. Из той — промежуточной не-жизни между чем-то нормальным и Семьей — Монэ уяснила, что со многими мужчинами довольно просто. Немного флирта, немного интриги, немного беспомощности, немного зависимости. Иногда — много алкоголя. И из них можно вытянуть как минимум кошелек. Как максимум — информацию. С Ло ничерта не просто. Пробуя пойти самым банальным, пусть и забытым, путем, она получает совсем не то, что ей было нужно. Появляясь поздним вечером на пороге комнаты Ло с бутылкой красного вина, Монэ ждет, пока он сопоставит время, место, алкоголь, ее улыбку и тонкий шелковый халат-кимоно, зачем-то подсунутый ей Деткой 5 еще при сборах на Панк Хазард и наконец-то пригодившийся. Какое счастье, что она логия снега — иначе бы в таком виде уже посинела в стылых коридорах. Монэ ждет терпеливо, хотя молчание какое-то совершенно не комфортное. Скорее побуждающее исчезнуть. Но Монэ и не через такое проходила. — Составишь компанию? — с абсолютно не прикрытым намеком интересуется она, прислоняясь плечом к дверному проему, красноречиво демонстрируя бутылку и цепко ловя каждое изменение на лице стоящего в паре шагов от нее Ло. Правда, изменений этих не так много. Немой вопрос, с которым он открыл ей дверь, плавно трансформируется в его ставшую за две с половиной недели привычной маску отстраненности. — Других кандидатов нет? — уточняет Ло, и Монэ тихо смеется. Ожидаемо. — В рейтинге тех, для кого мне не жаль последнюю бутылку лучшего красного из Саус Блю, ты первый. И я вижу, что тебе надо расслабиться. Как и мне. Монэ пытается держать легкую улыбку, но с каждой секундой крепнет ощущение, что Ло наблюдает за ней — как Цезарь за своими испытуемыми. С расчетливым исследовательским интересом. С ожиданием результатов эксперимента. Не совсем то, к чему она привыкла или ожидала. Это сбивает с толку. Но это все еще не причина найти другой путь. Она уверена в этом, когда делает шаг через порог — расстояние между ними сокращается: Ло не отступает. Уверена, когда свободной рукой дотрагивается до его скулы: напряженные ледяные пальцы пробивает от неожиданного тепла. Уверена, когда нервно, с приклеенной улыбкой, которая должна обольщать, но чувствуется уродливой кривой линией, расправляется еще с половиной дистанции между ними — напряжение монолитом давит на плечи. Хотя ее сердце не в ней, Монэ кажется, она слышит его гул в ушах. Ло все так же бесстрастно смотрит на нее, по его лицу невозможно прочесть даже намека на эмоцию — только глаза темнеют. Монэ хотела бы думать, что это хороший знак. Как и то, что он позволяет ей не глядя захлопнуть дверь за спиной и скользнуть в слабо освещенную комнату, не сильно отличающуюся от ее собственной. Впрочем, что хотеть от типовых комнат лабораторного корпуса? Занимая одно из двух кресел, расставленных возле металлического столика, Монэ разливает неуверенной рукой вино по большим бокалам: хоть какая-то польза от Цезаря с его вечеринками — на острове появилась приличная посуда под вино. — Под «расслабиться» ты подразумевала «напиться»? — комментирует Ло, все же устраиваясь в соседнем кресле. На столике кроме алкоголя — ничего. — Градус смешной, — ломано пожимает плечами Монэ. — Но если хочешь, могу сходить поискать какие-нибудь закуски. Правда она совершенно не уверена, что если уйдет — он позволит ей вернуться. И без того ощущает себя нежеланной гостьей. К счастью, Ло коротко качает головой. Подхватывает бокал со столика и делает осторожный глоток — если бы Монэ не была так напряжена, она бы пошутила, не проверяет ли он вино на яд. Но с губ не срывается ни звука — слова вообще тяжело формируются. Монэ следует его примеру. Она глотает терпкое вино с вяжущей тишиной, окутывающей их. С каждой секундой становится только тяжелее. Все тот же бесстрастный взгляд Ло скользит с бокала в руках на ее фигуру, и Монэ подавляет порыв вжаться в кресло. Новый глоток вина протолкнуть в горло становится почти невозможно. — Зачем ты здесь на самом деле, Монэ? Подливающая в этот момент в оба бокала еще вина, Монэ не может сдержать дрожь руки: часть вина оказывается на столике. Тонкая ножка становится липкой. Монэ неровно выдыхает и силится принять спокойный вид, прежде чем поднять глаза на Ло. — Расслабиться, — повторяет она и под его острым взглядом поднимается с кресла. Четыре шага вокруг столика кажутся бесконечными. — Здесь не так много тех, с кем можно приятно провести время. И с кем безопасно пить, — добавляет со слабым смешком, пристраиваясь на подлокотник кресла Ло. Почему-то в этот момент Монэ хочется рассыпаться снегом и исчезнуть. Лишь бы не ощущать давящий взгляд Ло, который то ли испытывает ее смелость, то ли решает, как далеко позволит ей зайти, прежде чем доходчиво объяснит, что случается с теми, кто нарушает его личные границы. Напряжения между ними с избытком, только ничего общего с сексуальным оно не имеет. Взгляд не раздевающий, как она привыкла — препарирующий. И голос не ласкает — вскрывает внутренности старательно наточенным скальпелем: — Хочешь расслабиться и откровенно предлагаешь себя с таким уровнем адреналина. Монэ не успевает ни ответить что-либо, ни решиться на какое-то действие, как обращается ледяной скульптурой без вмешательства фрукта, когда не столько слышит, сколько впитывает бьющее следом сочувственно-насмешливое: — Дофламинго настолько наплевать на членов своей команды? Неясно, что ее оглушает сильнее — сам вопрос, потому что она не ждала такого быстрого сопоставления всех фактов, или то, что этот вопрос значит для нее. То, как он поднимает со дна памяти мутный ил ее неуместных мыслей, что она старательно втаптывала глубже. И для того, чтобы собраться, ей требуется, кажется, вечность. Хотя на самом деле проходит едва ли десять секунд. Десять секунд до ее встречного, полного не искреннего любопытства и удивления, вопроса: — Считаешь, я не делаю ничего без его указаний? Читать Ло практически нереально, но сейчас все его мысли настолько ясно отпечатаны во взгляде, что даже четкие ответы не нужны — она и так их получила. И новый вопрос выбивает воздух из легких только потому, что словно вырван из ее груди вместе с сердцем. — Кто ты без него? И не разобрать — смеется ли, презирает ли, жалеет ли. В голове рефреном отдаются четыре слова, которые будут преследовать ее вечно. Грудь разъедает пустота; между ребер расцветает ненависть. К себе. К Ло. К жизни.

***

Монэ старательный шпион. И преданный член Семьи. Давно научилась обращать в прах любые личные эмоции и чувства перед долгом и обещаниями. Давно обратила в прах себя. Поэтому для нее ничего не меняется. Ничего — кроме бесконечного гула четырех слов, поднимающих с глубокого дна кровавого болота кошмары, которые напоминают, что она такое. В синих глазах отца вместо любви — ужас. Мягкий голос матери полон звенящих слез боли. А вместо гелениумов в руке того, кто ее обнимал холодными ночами, щербатый нож — и от солнечной улыбки ничего не оставила гримаса ненависти. А потом лиц вокруг становится слишком много. Голосов — еще больше. И все повторяют одни и те же четыре чертовых слова. Обычно в такие ночи, задыхаясь от настигшего кошмара, Монэ отказывается вновь засыпать сразу. До изнеможения бродит по улицам, чтобы измотать себя и провалиться в забытье. На Панк Хазард бродить негде. Столько кругов по зимней половине, чтоб до рассвета, не сделать даже ей. И даже никакой вечеринки у Цезаря сегодня нет, чтобы отвлекала. И никаких «процессов», за которыми надо пристально следить. Ни-че-го. Звенящая тишина, идеальная для любой другой ночи кроме этой. И единственный выход — это огромные дозы паршивого растворимого кофе. Если переборщить, ее вырубит без сновидений. Метод дерьмовый, но работающий. В третьем часу ночи на другие методы полагаться не приходится. Монэ глотает кофе — настолько мерзкий, что желудок протестующе сжимается. Может, конечно, там происходит что-то другое, но ощущения именно такие. На второй глоток сил не находится. Монэ плещет в лицо холодной водой и трет переносицу. Еще два-три часа. Еще один выход в вязкую темноту. Главное, не долетать до озера. Не видеть пламя. В небе над Панк Хазард нет звезд. Когда-то Монэ думала, что так бывает только в городах, но здесь тоже небо никакое. Пустое. Она пытается разглядеть хоть что-то или хотя бы вспомнить, где какие созвездия должны находиться, но тщетно. В небе есть только бесконечная тьма и раздражающая глаза дымка. Вернувшись внутрь, Монэ совершает бесцельную прогулку по корпусу и вновь оказывается на кухне. Пятая чашка кофе — на автомате, абсолютно бессмысленная. Даже желудок уже не скручивает, лишь подташнивает и зрение, без того неидеальное, плывет. Монэ перебирает давно отсортированные документы, сверяет давно проверенный план, по которому должен действовать Цезарь, перечитывает свежий отчет для Молодого Господина и правит пару слов, механически выравнивает папки на своем столе. Наверное, надо еще один круг по корпусу сделать. И налить паршивого кофе. — Аритмия, тахикардия. Какая там чашка по счету? Монэ встревожено вздрагивает и оборачивается к прислонившемуся к стене кухни Ло; расфокусированный взгляд цепляется за гладкий пульсирующий куб в его пальцах. — До критической дозы далеко. И я верю в твои врачебные навыки. — Если пациент сам стремится себя побыстрее прикончить, предпочту не мешать. Горло дерет слабый смешок. Монэ оставляет чашку с недопитым кофе на вышарканной столешнице и нетвердым из-за дикого коктейля из сонливости, психического возбуждения, тремора и слабости шагом идет в сторону выхода. Якорь памяти на сердце тяжелее, чем любая доза кофеина. И когда-то, определенно, мог бы убить ее вернее. Проходя мимо хмуро наблюдающего за ней Ло, Монэ не удерживается от встречного вопроса, потому что не только он наблюдателен: — А ты проверяешь, сколько ночей можно обходиться без сна? Третья пошла, кажется. — До критической цифры далеко. Монэ слабо улыбается и мажет взглядом по все еще не спрятанному сердцу. Кажется, руку протяни — заберешь. Обманчиво кажется. Потому Монэ даже не пытается. На подрагивающих ногах она направляется вглубь по полутемному коридору к своей комнате. Чтобы закутаться в тонкое одеяло, сидя на жесткой постели, и сверлить мутным взглядом стену, пока усталость и перегруженная паршивым кофе нервная система наконец не возьмут свое. Но прежде, чем сознание все же провалится в черноту, оно вновь вытягивает четыре проклятых слова.

***

Почти каждый звонок на Дресс Розу проходит одинаково. Этот год, что Монэ находится на Панк Хазард с Цезарем, почти слит в один сплошной день. Ее слова, что звучат для Молодого Господина, почти всегда одни и те же. На Панк Хазард не происходит почти ничего — хотя, быть может, это и хорошо. Пусть Монэ и ждет какого-то события, которое окончит ее задание и позволит вернуться к сестре. И все меньше верит, что дождется. Молодой Господин как обычно благодарит ее за отчет, и Монэ размыкает губы, чтобы попрощаться, но замирает. Ден-ден муши, смотрящая на нее через алые стекла, молчит, пока Монэ сверлит ее стеклянно-пустым взглядом. Пока Монэ пробирает дрожь от внезапной, сумасшедшей, неправильной мысли. От порыва, который она не давит — которому позволяет расползтись в легких, собраться на языке щекочущей фразой. Такой важной. Для нее. Для сестры, которую обещала никогда больше не оставлять. Но оставила — на чертов год. — Что-то еще, Монэ? — ловит ее заминку Молодой Господин. Всегда такой внимательный к ее эмоциям. К ней. Стиснув сплетенные в замок пальцы, Монэ кивает. Она может хотя бы попытаться. Аккуратно. Осторожно. Ненавязчиво. Ведь она — член Семьи. Она — ценная. Правда? — Да. Я… Еще два слова. Всего два. Это не так сложно. И это значимо для нее — и для сестры. Для последнего родного человека, которого она клялась защищать и не бросать. И бросила. Но ведь это не единственная ее клятва, да? Голос пропадает, словно кто-то резко стискивает ее горло пальцами; онемевшие губы едва шевелятся. В трахею залили цемент. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Монэ в безмолвной ярости зажмуривается, под веками теплеет. А впрочем, чего она ожидала? Что она пыталась? Это было глупо. Это было бесполезно. Это было безумно. Она — часть Семьи. Важная шестеренка. Важная. Но шестеренка. В ушах шумит. — Монэ? — надавливает Молодой Господин. Его время бесценно. Ей не стоит об этом забывать. Как и о том, что его цели первоочередны. Открывая глаза, борясь со жжением под веками, Монэ роняет совсем не то, что комом стоит в горле: — Я скучаю. Тоже правда. Шаткая. Сложная. Но совсем не та, которая не дает ей дышать. Одно уместное слово против неуместных, эгоистичных двух. Молодой Господин улыбается — ден-ден муши этого не передает, Монэ это просто знает. Слышит в его ответном: — Ты скоро вернешься, Монэ. И впивается короткими ногтями в ладонь, прощаясь. Давит тошноту и снова закрывает глаза. Жжение становится слабее. Вернется. Конечно скоро вернется. Ей просто нужно еще немного терпения.

***

Спустя два месяца Монэ видит в Ло бескрайнюю усталость и пустоту там, где сердце. И совсем не потому, что сейчас это самое сердце в прозрачном кубе у Цезаря. А почему — она совсем не понимает, и способов понять не так много. Вряд ли ей доступен хоть один — и вряд ли ей вообще нужно это делать, — но она пытается. Ведь Молодой Господин приказал следить. Следовать. Наблюдать. Изучать. Искать подходы, менять стратегии и тактики. Положить свою жизнь, не стоящую и белли, на исполнение приказа, чтобы приблизить Молодого Господина еще на шаг к его цели. — Цезарь точно занимается какими-то разработками или делает вид? Монэ почти-сочувственно улыбается в ответ на пропитанный сарказмом вопрос Ло. Привычно-хмурого и, видимо, только что вернувшегося с улицы: она чувствует запах снега. У Цезаря снова алкоголь рекой и девочки — третий раз за месяц. Громкий, порой наигранный женский смех бьется о стены лабораторного корпуса и только в дальней части почти не слышен. Выбор комнаты оказался тактически верным. Она к развлечениям Цезаря привыкла месяца за три. В конце концов, главное — не проходить мимо условного зала. Стоило попасться Цезарю в его разгульно-благожелательном настроении на глаза, отвертеться от участия в этом шабаше становилось невозможным. А Монэ определенно не была на это настроена. Особенно на проверку своей удачливости при выборе коктейлей — Цезарь не брезговал экспериментами и здесь. В прошлом месяце вечеринка была всего одна. А в этом Цезарь разошелся — видимо, Биг Мам проявила небывалую щедрость. Монэ только вздохнула и притащила в комнату побольше закусок, чтоб гарантированно не выходить: путь на кухню пролегает через «зал». Для Ло же шабаш Цезаря оказался сюрпризом. И если самый первый он не прокомментировал, а второй его надолго выгнал за пределы лаборатории, но и только, то третий, похоже, даже его выбил из панциря невозмутимости. — Видимо, у него череда удачных экспериментов, которые нельзя не отпраздновать, — пожимает плечами Монэ. — Судя по размаху праздника, у него революционное открытие. Кажется, девочек сегодня и вправду прибыло больше, чем обычно. Правда, это скорее было связано с какими-то спонтанными идеями Цезаря. Никаких революционных открытий он точно не совершал — иначе б об этом знал весь Панк Хазард уже через десять минут. Внутри ворочается что-то похожее на сочувствие: Ло выглядит даже меньшим ценителем вечеринок, чем она сама. Убеждая себя, что идущую в руки возможность создать еще одну фальшивую нить доверия игнорировать нельзя, Монэ кивает в сторону коридора. — Идем. Там тише. В конце концов, Ло уже был у нее — пару раз, когда брал книги. Да и ничего особо личного в ее комнате нет, чтобы расценивать допуск туда как что-то… такое. Все эти лабораторные помещения безликие. Безличные. И все равно, когда слух ловит звук шагов за спиной, а после — тяжелый стук закрывшейся двери, отрезающей наконец шум вечеринки, Монэ ощущает непонятное напряжение. Оно зудит где-то между лопаток и сбивает дыхание. Ло устраивается с книгой в потрепанном кресле, Монэ разбирает очередные каракули Цезаря, обрисовавшего какую-то «невероятно гениальную» идею, чтобы изложить для Молодого Господина. В комнате повисает тишина, но все то же иррациональное напряжение стягивает кожу у лопаток и колет пальцы. Монэ нервно закидывает кусок яблока в рот и щурится, пытаясь то ли понять написанное, то ли выстроить логические цепочки — если они тут есть. То ли все вместе. Порой для нее этот перевод с «гениального» на обычный «человеческий» становится непосильной задачей. И ей кажется, что даже Цезарь сам не всегда сможет объяснить суть. Спустя час становится ясно, что шабаш только набирает обороты. Монэ снимает очки и трет переносицу. Видимо, завтра с утра секретарша Цезарю не понадобится. Он будет страдать похмельем, она — отсыпаться. То, что шум здесь приглушен, еще не значит, что совсем не слышен. А еще есть раздражающая вибрация. И с ней едва ли что-то можно сделать. По всей видимости, Ло делает тот же вывод о планах Цезаря и ему они совсем не нравятся, потому что с кресла он поднимается с довольно решительным видом. Монэ видит, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих Кикоку, и понимающе улыбается. Но все же предупреждает: — У Цезаря твое сердце, помнишь? Она конечно уверена, что у Ло найдется целая колода козырей в рукаве пальто. Но все же. Ло медлит; Монэ не сводит заинтересованного взгляда с его спины. И все же, спустя несколько секунд выходит из ее комнаты. Подавляя любопытство, требующее пойти за ним, Монэ последний раз просматривает отчеты, правит пару предложений и наконец отодвигает работу подальше. Сон в ближайшее время ей не грозит, так что она перебирает книги на полках, чтобы выбрать что-нибудь не зачитанное до тошноты — и делает себе мысленную пометку попросить у Молодого Господина прислать ей еще четыре-пять книг из ее библиотеки на Дресс Розе. Отправляясь сюда, Монэ явно недооценивала уровень скуки на закрытом острове. И длительность задания. Ло возвращается, когда Монэ расправляется с двенадцатой страницей. Никуда не исчезнувшие шум с вибрацией и неприкрытое желание убийства на его лице подтверждают, что общение с разгулявшимся Цезарем успехом не увенчалось. Он снова занимает потрепанное кресло, упирается затылком в высокий подголовник и прикрывает рукой глаза. Сидящая на постели Монэ убирает книгу, текст которой почти выучила наизусть. Оценивая степень усталости Ло, явно, жалеющего о том, что с Цезарем нельзя ничего сделать — и в этом сожалении они едины, — Монэ выбирает между сочувствием и безопасностью. И чувство самосохранения проигрывает, в очередной раз. Хотя проигрывает оно не сочувствию, а чему-то другому, еще более лишнему в ее спектре эмоций и состояний. Тому, что никак не звучит в ее фразе: — Тебе беруши или подушку с одеялом? Когда, чуть помедлив, Ло убирает руку с лица и оборачивается с отчетливым вопросом в мрачном взгляде, Монэ убеждается, что сделала неправильный выбор. Не только сейчас.

***

Наверное, стоило попросить Молодого Господина отправить с ней сюда кого-то из Семьи — от нехватки нормального общения хочется на стены лезть да в коридорах вьюгой выть. Цезарь для этого совершенно не подходит. Его подчиненные — чаще нет, чем да. Короткие звонки сестре не спасают — только хуже делают порой. Хотя бы потому, что в каждом слове Монэ слышит обиду. И ей даже не нужно спрашивать, сколько ночей из этого года с лишним Сахарок спала нормально. Сестра не признается, отчаянно пытаясь выглядеть взрослой. Но Монэ и так знает. Слышала до отправления на Панк Хазард. — Когда ты уже вернешься? — недовольно бурчит Сахарок. Монэ отводит глаза от ден-ден муши, слишком уж идеально передающей укоряющий взгляд сестры. Она бы и сама хотела знать ответ на этот вопрос. Они обе выросли, но сестра — единственное родное существо, которое у нее есть, и такие долгие расставания невыносимы. Пусть и для нее в меньшей степени. Особенно невыносимы они в день рождения, который никогда не проходил порознь. Ей бы хотелось сейчас прижимать сестру к себе и петь ту песню, которую из года в год исполняла для них мама. А потом обязательно пойти на кукольное представление. Вот только Сахарку теперь двадцать два и она давно ненавидит кукол. — Я постараюсь побыстрее, — едва совладав с голосом, обещает Монэ. Лжет. Так же, как лгала, что будет сегодня рядом. Что будет всегда рядом. От нее ничего не зависит. Она наблюдатель. Но едва ли она может ответить сестре что-то еще. Приказы Молодого Господина не обсуждаются. Задания — тоже. И они обе знают — с любого задания можно не вернуться. Иногда Монэ очень хочется отмотать время назад. Туда, где все было просто и понятно, даже если в какой-то мере скучно. Где не было никаких пиратов. Дьявольских фруктов. Заданий. Шпионажа. Где были теплые руки, ласковый смех и синие-синие глаза. Где были глупые детские мечты и надежды. Где не было тошнотворной пустоты внутри.

***

— О. Мне кажется, эти ночные рандеву неспроста, — улыбается Монэ, входя на кухню. Заливающий в кофейник воду Ло никак не реагирует на нее. Похоже, он таки привык: и к ее попыткам установить коммуникацию, и к их непреднамеренным встречам, которые почему-то становятся систематическими. Сейчас в этом и правда нет никакого умысла с ее стороны. Они сталкиваются вот уже восьмой день подряд. И если Монэ в такое время здесь и правда частый гость с ее любовью засиживаться за книгой до трех, то Ло до прошлой недели частыми ночными набегами на холодильник не страдал. И на кофейник тоже. Едва ли она действительно его подозревает в интересе к ней — тем более такие умышленные-систематические столкновения не в стиле Ло, но не прокомментировать эти совпадения — выше ее сил. Как выше сил — и не воспользоваться ситуацией. — Сделаешь мне тоже? Пока вода закипает, Монэ исследует холодильник, не желая смириться с неутешительным выводом: старые запасы закончились раньше, чем танкер привез новые. Она конечно логия и ее желудку не привыкать столько кофе натощак пить, но хотелось все же еды. Сморщенные яблоки, которых в прошлый раз привезли в таком количестве, что через неделю от их вида уже тошнило, на еду походили слабо. Но все же приходится достать одно, раз больше ничего нет, и порезать неровными кусками. Когда Ло крадет у нее один прямо с разделочной доски, Монэ понимает, что не она одна возмущена пустотой холодильника. Прокручивая в пальцах широкую чашку с остывающим кофе, Монэ сверлит оценивающим взглядом сидящего напротив нее Ло. Стол настолько мелкий, явно притащенный из лаборатории — не обеденный, что ей даже руку полностью вытягивать не надо, чтоб дотянуться до другого края. И потому она может видеть не только ставшие темнее круги под глазами Ло, но и отчетливую красную сетку капилляров. По крайней мере, когда Ло перестает изучать кофе в своей чашке и поднимает голову. И Монэ позволяет себе очередное проявление любопытства: — Ты случаем не пытаешься поставить рекорд по жизни без сна? — Это просто кратковременная бессонница. — А выглядишь так, будто хроническая и в тяжелой степени. Вид у Ло, конечно, и в момент прибытия на Панк Хазард не был цветущим, но сейчас и вовсе можно спутать с теми экземплярами, что болтаются в сосудах, обработанные одним из газов Цезаря. В сочетании с обычным эмоциональным спектром на лице Ло большую часть времени картина выходит слишком убийственная. Не то чтобы Монэ есть дело до его состояния. Не то чтобы ей есть дело до кого-либо кроме сестры — и Молодого Господина, конечно же. Но этот заброшенный остров определенно плохо на нее влияет. Она совершает ошибку за ошибкой. — Тебе надо научиться расслабляться, — с притворным укором вздыхает Монэ, невольно повторяя то, что говорила тогда. — Вино закончилось, — пожимает плечами Ло с короткой усмешкой. Монэ прячет улыбку в чашке. Эхо проклятых четырех слов вскрывает многократно изрезанную плоть.

***

Спустя три месяца Монэ все ещё не понимает, что в голове у Ло, но отчётливо чувствует одиночество: странное, ледяное, отталкивающее всех. Нормальный человек пытается зацепиться за кого-то рядом, если у него никого нет, но применить понятие «нормального» к Ло не получается — ни в чем. И Монэ не способна разобраться, какие ощущения это у неё вызывает. Как и его очевидно суицидальные планы. Монэ неизвестно, что именно — конечная точка пути, витком которого стал Панк Хазард, но где-то там одним из маячков указан Молодой Господин, и одному встречаться с таким человеком чересчур самонадеянно даже для Ло. Порывы «зачем?» и «за что?» душатся на корню; язык немеет всякий раз, когда Монэ хочет сказать что-то серьёзное. В конце концов, она знает исход, и это совсем не её дело. Просто для одного из самых жестоких новичков Ло слишком человечен. И она бы желала никогда не знать этого. Не сталкиваться с проявлениями этой человечности — особенно по отношению к себе. Человечности заслуживает человек. Ей же, быть может, правильнее навечно остаться в этой птичьей форме. Гарпия ей давно подходит куда сильнее. На ее руках слишком много поломанных жизней — пусть не всегда отнятых. На ее языке слишком много лжи. В каждом ее жесте — готовность совершить что угодно во благо Молодого Господина. Даже уничтожить тех, кто становился дорог. Кто, быть может, любил ее. Пусть и отмахиваться от этих призраков, порой являющихся в кошмарах, мучительно, и с годами они не бледнеют, не растворяются в небытие. Ее жизнь и смерть принадлежат Молодому Господину. Это аксиома. Пусть и в последние недели она день за днем сверлит взглядом ден-ден муши и часами настраивается на важный разговор. Все равно в самый последний момент возвращается к одним и тем же фразам. Обещания, данные сестре, уступают клятвам Молодому Господину. В конце концов, разве может быть иначе? Она — часть Семьи. Она — важный и ценный элемент: так говорит Молодой Господин. У нее есть лишь одна цель. Все прочее — давно не имеет значения. Эта цель под ее кожей, в ее костях, в ее крови. В каждом ее вздохе, в каждом ударе сердца. Она уже сроднилась с этой целью, пусть и для этого пришлось вспороть кожу и перешить, переломать кости, чтобы срастить заново, пустить кровь. Но в последнее время она все чаще вспоминает ту пятнадцатилетнюю девочку, которую убила. Девочку и ее желания. Девочку и ее мечты. Девочку и ее память. Девочку, от которой ничего не осталось. Которой нечего и некого ждать.

***

Спустя полгода Монэ все ещё видит одинокого человека с пустотой в груди, и губы дергаются в подобии горькой улыбки: Монэ видит своё отражение. Искаженное отражение. Или, быть может, это она искаженная. Монэ не знает, почему и как Ло ушел из Семьи. Ей достаточно того, что он предал Молодого Господина. Одно это уже причина оборвать его жизнь. Но сейчас Монэ видит другое: Ло смог найти себя. Даже если сейчас он мертвый наполовину. Даже если готовый умереть окончательно. Но он все же не безликая шестеренка. До тошноты хочется узнать, как ему это удалось. Как он нашел силы вернуть себя, собрать из тех искореженных обломков, которыми все они попадали в Семью. Хотя какая ей разница? У нее этих сил все равно нет. Ребра ломает осколками костей внутрь сумасшедший смех. Стоя на пороге не своей комнаты поздним вечером, Монэ намерена хоть на какое-то время забыть об этом хаосе, о навязчивых мыслях и вопросах. Ей просто нужны сильные эмоции и опустошение после них, эндорфинно-окситоциновый коктейль: это помогало — раньше. Давно. В первую пару лет, когда она училась примиряться с тем, что ее прежнее «я» уже не существует. Когда она училась выжигать страх огнем долга и большой цели. Помогало раньше — должно действовать и сейчас, когда похороненное «я» раскапывает свою могилу. Хотя Ло привычно не выражает ни грамма гостеприимства и радушия, особенно к незваным ночным гостям, вероятно, он неплохо читает ее эмоции, потому что без вопросов впускает в комнату. Опираясь онемевшей спиной о закрывшуюся за ней дверь, Монэ пытается дать себе последний шанс перевести свой визит в какую-то шутку. Но в сознании снова разливается вальяжное «Продолжай наблюдать, Монэ», и горло сдавливает. Под пристальным, препарирующим взглядом Ло она поднимает голову и делает на негнущихся ногах шаг к нему. Чтобы не оставить шанса на личное пространство и дистанцию — хотя бы сейчас. Чтобы проклятая пустота на месте вынутого сердца не ощущалась черной дырой — хотя бы недолго. Делает шаг и надеется не услышать вновь четыре слова, что с каждым днем становятся лишь громче в ее голове. У нее до сих пор нет на них ответа — и вряд ли будет. Монэ бездумно дотрагивается ледяными пальцами до усталого лица Ло. Неуверенными касаниями спускается вниз. Тягуче медленно обрисовывает выступающие шейные позвонки, сминает короткие волосы на затылке. Ло напряженно всматривается в ее глаза, быть может, пытаясь заглянуть за искусно сплетенный полог лжи. Разгадать правду. Вот только Монэ и сама этой правды уже не знает. Все, что она знает сейчас — что пустота внутри становится чуть менее мучительной, когда расстояния между ними не остается. Возможно — не только её пустота.

***

Между ними нет ничего. Монэ просто не дает своей пустоте превратиться в черную дыру — а для этого надо касаться чужой пустоты. Вряд ли Ло делает то же самое: зеркало между ними явно разбитое. Его пустота ни в чем не нуждается. Что им движет, Монэ не знает. Но искать ответ еще и на этот вопрос не готова — она слишком устала. И слишком далеко зашла. Наверное — не она одна. Спустя семь недель Монэ перестает вести счет тому, кто чаще инициирует эти ночные встречи на пороге любой из двух комнат. Сдается на счете «десять—двенадцать». Между ними нет ничего. Даже когда исчезает физическая дистанция, эмоциональная — остается. За тонким ледяным барьером: они могли бы соревноваться в том, чей холод сильнее. Но отстраненно перебирая одной рукой спутанные волосы лежащего на ее коленях Ло, вновь столкнувшегося с бессонницей, Монэ не видит ни строчки в книге, которую держит второй рукой. В который раз наблюдая за его реакциями на прикосновения к голове, ловит мысль — может ли быть его извечная шапка способом защитить уязвимость. Человечность. Между ними нет ничего. И Монэ благодарна им обоим за это. Хотя иногда думает, что в этом «ничего» слишком много лишнего — почти столько же, сколько в ее пустоте на месте вырезанного сердца. Слишком много разъедающих плоть и кости эмоций и недопустимых мыслей. Из которых она согласна опознать и признать только ненависть. К себе, к Ло и к жизни. Хочется присоединиться к воющей за стенами лаборатории метели. Но Монэ только сильнее закутывается в тонкое одеяло под насмешливо-усталый комментарий над ухом об абсурдно замерзающей логии снега. В этой комнате есть куда больший абсурд. Между ними нет ничего. Монэ очень старается в это верить.

***

Почти все звонки на Дресс Розу проходят одинаково. В стандартных фразах, скупых выжимках отчетов и бесплодных попытках решиться на то, что важно ей. Почти все — кроме сегодняшнего. Вместо попыток решиться сказать — малодушная, предательская мысль промолчать. Совсем недолго. Еще быть может день. Два. Неделю. Ей нужен маленький глоток воздуха, прежде чем задохнуться. Прежде чем оказаться поглощенной своей пустотой и ненавистью. Ей кажется, что она слишком увязла в зыбкой почве собственной лжи и скоро захлебнётся ядом противоречий. Число совершенных ошибок за последние месяцы не перечесть. Монэ сглатывает, медленно открывает глаза и говорит перед ожидающей ден-ден муши то, что должна: — Ло нашел доступ в корпус D. Даже на расстоянии Монэ чувствует злость Молодого Господина, хотя он молчит. Эта тишина до тошноты мучительная. Придавливающая к земле. Заставляющая вспоминать всех богов для молитв. Монэ опускает глаза, считая призрачный стук сердца — какой могла бы слышать, если бы оно было в груди. — Продолжай наблюдение, Монэ, — наконец роняет Молодой Господин. Но на этот раз привычная фраза совершенно не успокаивает. Все такими же потерявшими чувствительность губами произнося «Конечно, Молодой Господин», Монэ подтягивает колени к груди и обхватывает руками. Ее знобит, хотя логия снега едва ли может ощущать холод. Впрочем, это виноват буран в провале вынутого сердца, а не стылый воздух лабораторий. Перед этим холодом бессилен даже ее фрукт.

***

Спустя восемь месяцев, вглядываясь в хмурое лицо Ло, сообщающего, что он покидает Панк Хазард, Монэ не хочет видеть ровным счетом ничего. И не хочет ничего знать. Она и так узнала слишком много. О себе. Самообман — лучшее, что ей удается уже тринадцать лет. Так просто забыться, если закрыть глаза и не видеть серых стен. Так просто не слышать неприглядной правды, если не говорить ни слова. Так просто делать вид, что день не существует, в темноте ночи. Невероятно просто. Вот только в реальность возвращаться — сложно. Выходя с Ло в коридор, зная, что где-то там — Верго, предвкушающий встречу, она хочет вцепиться когтями в воротник его чёрного пальто и заставить остановиться. От предательской мысли страшно настолько, что лицо парализует на мгновение, и ей кажется, что едва изогнутые губы сейчас кривятся в оскале. Пульсирующее где-то глубоко в кармане сердце до сих пор живое, хотя она была уверена — оно давно уже просто перекачивает кровь, потому что так надо. Не больше. Сюрприз слишком несвоевременный. Неправильный. По шестеренке идеального механизма под названием «Семья Донкихот» змеится глубокая трещина.

***

Последняя фраза Молодого Господина резонирует в черепе Сплетается с истошным криком восьмилетней сестры — и с ее сбивчивыми, потерявшимися в рыданиях словами. Обводя пером край круглой кнопки, Монэ ощущает отвращение к самой себе. Решимость балансирует на тонкой нити над пропастью. Монэ знает свои обязанности, но до последнего надеется, что умирать не придётся. До последнего надеется, что этот приказ не прозвучит. «Пожалуйста, умри». Молодой господин просит прощения, сожалеет — даже вполне искренне. Но его цели важнее. Монэ знает это. Монэ принимает это. И все же давит волну тошноты в глотке. Ее абсолютная преданность борется с отвратным, недопустимым чувством предательства. Прислоняясь виском к холодному металлу панели, даже не уворачиваясь от падающего на бедро обломка потолка, Монэ убеждает себя потянуться и сделать последний шаг. Ей следует принять своё наказание за провал и умереть в попытке исправить ещё хоть что-то: её жизнь — расходный материал, которым она совсем не дорожит. Она принесла его к ногам Молодого Господина тринадцать лет назад. В груди ядом разливается насмешливо-презрительное «Кто ты без него?». Фантомные рыдания сестры снова заглушают шум лабораторного корпуса. Бледнеющие губы изгибаются в болезненном смешке. По крайней мере, она нашла ответ. Монэ проклинает день, когда на Панк Хазард появился Ло. Лучше бы ей вечно скучать в наблюдениях за Цезарем и за бессмысленной охраной его персоны: хаос на острове ничто по сравнению с хаосом внутри неё. Предательская мысль все же выжить обрывается резким спазмом в груди. Дыхание сбивается. Оседая на усыпанный бетонной крошкой пол, Монэ знает, что вскоре оно затихнет. Она нарушает обе клятвы. Не по своей воле, не своим выбором. Сдаваясь темноте, почему-то так похожей на ее пустоту, Монэ молит у чего-бы-там-ни-было лишь об одном — чтобы сестра смогла без нее жить.