Долгий поцелуй на ночь

— Привет, мышонок. Она медленно повернула голову на разлившийся в тишине звук голоса. Низкий, рокочущий, бархатный. Знакомый. Призрачный силуэт замер на пороге. Удушливый полумрак комнаты тотчас потянул к нему свои лапы, стараясь обхватить за статные плечи и заманить внутрь. Сощурив слезящиеся глаза, она попыталась сфокусировать зрение на посетителе. Мужчина шагнул внутрь и остановился, оперевшись на дверной проем и сложив руки на груди. Из расплывчатой пелены постепенно проступали знакомые черты. Смутные воспоминания всколыхнули ее разум, перехватили дыхание и скатились по плечам холодной дрожью. Не может быть. — Хаарлеп? — выдохнула она давно забытое имя, ожившее легким шелестом на пересохших губах. Он усмехнулся, подошел ближе и аккуратно опустился на стул у кровати. Вблизи она видела его лучше. С несвойственной безмятежностью на кошачьем лице, он замер, позволяя ей не спеша разглядеть его. Взгляд скользнул по нему, словно заново знакомясь с давно забытыми чертами. Она вспомнила его насмешливые горящие неукротимым пламенем дьявольские глаза. Теперь они смотрели на нее удивительно мягко и тепло. Его губы были красиво изогнуты в легкой улыбке, которая показалась ей чуть более искренней, чем она помнила. На безупречной бархатной коже глубокого красного цвета по-прежнему не было ни единой морщинки. Он не состарился ни на день. Да и как он мог? Этот облик, как и тысячи других, был соткан из магии инкуба и навсегда застыл во времени. — Хаарлеп, — прошептала она, вспоминая вкус его имени на губах. — Что ты здесь делаешь? Он гортанно рассмеялся, чеканя каждое отдельное “ха”. Раскатистый смех прорезал мрак комнаты, отдаваясь весельем, чуждым спящим стенам. — Ну конечно же пришел с тобой повидаться, моя мышка. Он взял маленькую руку в свою большую ладонь, слегка кольнув ее запястье острыми когтями, и прикоснулся губами к морщинистой и тонкой как пергамент сухой коже. — Ты все так же прекрасна, моя дорогая, — проворковал он, не выпуская ее руки. Усмехнувшись, она отмахнулась от него. — Ты всегда был ужасный льстец. Ирония в том, что теперь, когда я стала полуслепой старухой, я наконец вижу это отчетливо. — Ах, мышка, а ты всегда была ужасная дурочка. Я — инкуб. Я был создан, чтобы любить, обожать и восхищаться. О делах сердечных и соблазнах тела я знаю побольше твоего. Не спорь со мной о красоте. — Хаарлеп потянулся и прикоснулся горячей ладонью к ее щеке, нежно проводя по дряблой коже большим пальцем. — Теперь твоя красота иная, но ты сияешь так же ослепительно, как и в тот день много лет назад, когда ты забрела ко мне в будуар. Она закрыла глаза на мгновение, отдаваясь его прикосновению. В ее сознании пронеслись подернутые временем обрывки воспоминаний, и она зарумянилась, словно девчонка. Хаарлеп заливисто расхохотался. — Приятно знать, что мысли обо мне до сих пор заставляют тебя краснеть, — игриво проворковал он. Она не выдержала и рассмеялась вместе с ним, но тут же легкие пронзила острая боль, нестерпимая, словно невидимый зверь драл ее плоть зазубренными когтями. Она зашлась в приступе сухого кашля, скрутившего ее иссохшее тело. Хаарлеп, все с той же легкой улыбкой на лице, продолжал спокойно держать ее за руку. Кашель никак не прекращался, каждый новый спазм был мучительнее предыдущего, и, когда раздирающую боль в груди выносить было уже невозможно, она захлебнулась кровью, брызнувшей на белое одеяло и усеявшей его маленькими темно-алыми пятнами. Тягучая кровавая нитка повисла с нижней губы. Очередное набившее оскомину напоминание о собственной слабости и беспомощности тяжело легло на худые плечи, заставив ее ссутулиться и стыдливо опустить глаза. Хаарлеп достал из кармашка черной, вышитой золотом жилетки, шелковый платок и мягко промокнул ее подбородок. Она облизнула губы, почувствовав омерзительный металлический привкус на языке и заставила себя поднять на него глаза. — Ты знал? Поэтому пришел? — Да, — ласково промурлыкал он. — Но откуда? — Мышка-глупышка, я про тебя знаю все. С того момента, как ты заключила со мной договор, мы навсегда связаны. Забыла? — он очаровательно усмехнулся. — Да как тут забудешь, ни месяца покоя, до самой старости, — беззлобно проворчала она, чувствуя как боль утихает в груди. — Виноват, — Хаарлеп театрально развел руками. — Трудно отказать себе в таком удовольствии. Когда я занимаюсь любовью в твоем образе это воистину… Восхитительно. Она покачала головой, улыбаясь его озорству. После паузы она тихо попросила: — Хаарлеп, можешь мне показать? Он усмехнулся и на мгновение закрыл глаза. Комнату озарило огненное свечение, волной прокатившееся по его телу. Его форма изменялась, перетекала и сжималась на ее глазах. Через несколько секунд перед ней сидела молодая женщина с пепельными волосами, остриженными в неровное каре. Зеленые глаза игриво блестели, а пухлые алые губы растянулись в лукавой улыбке. Она была так юна и прекрасна: ни единой морщинки на аккуратно очерченном лице. Взгляд горел решимостью. Вся жизнь была у нее впереди. — Мне кажется, я не была такой красивой. Хаарлеп залился хрустальным женским смехом. Она вздрогнула. Звук ничем не напоминал ее нынешний скрипучий старушечий голос. — Мышка, — сказало ее юное отражение, — если я хоть на йоту приблизился к неповторимому оригиналу, я уже сочту это за честь. Не зная что сказать, она смотрела на молодую себя. Полная надежд, горящая мечтами будущая героиню Врат Балдура. Она еще не знала, что впереди ее ждут два выкидыша, после которых она никогда не сможет иметь детей. Не знала, что муж уйдет из жизни на двадцать лет раньше нее, а она так и не полюбит другого. Не знала, что будет захлебываться кровью в этой самой кровати, мучаясь изо дня в день, безучастно ожидая конца. Она смотрела на призрачный образ из прошлого и в сознание врывались все новые и новые волны размытых воспоминаний. Тоска черными лапами обхватила горло, сдавив его гадким комком из горечи, сожаления и опустошенности. Жалость к себе переполнила ее и вылилась слезами, которые предательски брызнули из глаз и побежали по щекам, оставляя мокрые пятна на подушке. Хаарлеп поднял брови и наклонился ближе. — Не плачь, мышка, — ее юная копия нежно погладила дряблую щеку. — Это была хорошая жизнь. Ты помогла спасти Фейрун. Ты любила. Ты была счастлива. Ты смеялась и смешила. Ты оставила в сердцах людей след, который никогда не стереть. В моем сердце тоже. Она зажмурилась и нервно втянула воздух. Беззвучные слезы стекали по щекам, расползаясь по испещренной морщинами коже. Он был прав. Плакать было бессмысленно. Из-за зашторенных окон пробивался свет, разрезая комнату тонкими лучами, в которых плясали пылинки. Робкая попытка весны прокрасться внутрь. Она боялась сквозняка и окна были плотно закрыты, не пропуская в комнату сладкий аромат яблоневого цвета и сирени. Если бы тяжелые, напитавшиеся пылью занавески разбежались в стороны, если бы мутные окна распахнулись настежь, комната утонула бы в теплом солнечном свете и до них донесся бы шум занятой улицы, детский смех, обрывки разговоров прохожих. Но она не хотела слышать их. Не хотела вновь думать о том, что ее жизнь остановилась давно, но мир не заметил этого и продолжил свой привычный бег, оставив ее позади. — Хаарлеп, можешь выполнить еще одну мою просьбу? Он ласково вытер ее мокрые щеки. — Что угодно. — Я хочу увидеть, как ты выглядишь на самом деле. Двойник замер на мгновение, сверкнув озорной улыбкой. — У меня тысячи образов, каждый соткан из частички меня, и каждый является правдой. Тебе нужно лишь поверить, — он заговорщически наклонил голову, сделав изящный жест запястьем. Увидев ее выжидающий взгляд он легко рассмеялся и добавил уже мягче, — Давно меня никто об этом не просил, мышонок. Даже не знаю, смогу ли я вспомнить. Он снова закрыл глаза и сосредоточился. Ее миниатюрная форма начала таять в огненном свечении, переплавляться, вытягиваться. Когда Хаарлеп закончил трансформацию, она сделала прерывистый вдох. — Крылья не буду доставать, — проговорил он мягким, шелковым голосом. Перед ней сидел молодой человек с безупречной бледной кожей, на его щеках играл персиково-розовый румянец. Гладкие теплые каштановые волосы, каскадом рассыпались по плечам, обрамляя тонкое лицо. Голову венчали черные закрученные вперед рога, один из которых был украшен золотыми кольцами. Черты лица, мягкие и очень утонченные, совершенно ничем не намекали на его демоническую сущность. А глаза? Она не могла оторвать взгляда от его золотых миндалевидных глаз. Их цвет был совершенно необыкновенный, словно они были сотканы из жидких солнечных лучей. Он был красив, но это была не роковая красота. Не было опасной улыбки, вздернутой вверх кошачьей брови. Его красота была… нежной. Невинной. Искренней. — Ты прекрасен, Хаарлеп, — выдохнула она. — Это преступление, что ты постоянно прячешься за чужими лицами. Хаарлеп улыбнулся, заправив волосы за ухо. — Красота в глазах смотрящего, — он слегка склонил голову, принимая ее комплимент, и прядь его блестящих волос скользнула по плечу, поймав ее взгляд. Повисла тишина. Он смотрел на нее своими солнечными глазами, на губах играла загадочная улыбка. Она разглядывала его лицо. Лицо, которое она видела впервые, но каждая его черточка казалась ей до боли знакомой. Словно этот нежный образ всегда жил в ее душе. Это был ее Хаарлеп. Не тот которого она помнила, но тот, которого она знала. Наконец, она собралась с силами и задала вопрос, сковывающий язык, стягивающий пересохшие губы. — Ты пришел забрать меня? — Если ты этого хочешь, мышка. Она сделала глубокий вдох. — Будет больно? — Ни капельки. Она снова замолчала. Это было труднее, чем она думала. Он не торопил ее. Он все понимал. — Хаарлеп? — М-м-м? — с улыбкой промурлыкал он. — А что там, по ту сторону? Его золотые глаза игриво блеснули. — Это сюрприз, мышонок. Ты разве не любишь сюрпризы? От волнения ее сердце забилось быстрее. Она поняла, что если не решится сейчас, то уже не сможет решиться. — Я готова. Он пересел на край ее кровати и наклонился, нежно обхватив руками ее лицо. Хаарлеп заглянул в ее выцветшие глаза, глубоко, пронзительно. Она приоткрыла рот и сделала прерывистый вдох. Сердце колотилась так, словно сейчас выпрыгнет из груди. Его глаза завораживали, а близость заставляла кровь стучать в висках. — Доверься мне, мышка, — шепнул он. Хаарлеп наклонился и прикоснулся своими губами к ее. Она закрыла глаза, и ее мир утонул во тьме. * * * Когда она снова их открыла, она больше не лежала на кровати в своей маленькой комнате, а стояла посреди просторного, залитого солнцем луга. Впереди золотом поблескивала рябая гладь озера. В нос ударил запах свежей травы и полевых цветов, мгновенно вскружившей голову после душной комнатушки, в которой она находилась всего минуту назад. Пейзаж перед ней был сказочный, необычайно четкий, взрывающийся красками. Вся боль ушла, и ее место заполнила невероятная сила, разливавшаяся по телу. Взглянув на свои руки, она увидела гладкую упругую кожу. Ладони тут же метнулись ощупать лицо. Никаких морщин. Она снова была молода. Хаарлеп стоял рядом. Он улыбался, наблюдая за ней, словно умиляясь. — Что это? — изумленно спросила она. Он сделал несколько медленных шагов. Остановившись так близко, что сердце заколотилось у нее в груди, он потянулся и убрал прядку пепельных волос за ухо, заглядывая в изумрудные глаза. — Это последний сон, мышонок. Хаарлеп наклонился и снова поймал ее губы своими. Поцелуй, сначала нежный и робкий, начал быстро наливаться чувством. Его рука скользнула по ее талии, притягивая ближе. Вкус его губ околдовывал чуткостью, поглощал, заставляя раствориться в нем совершенно. Она вздрогнула от трепета, сжавшего сердце, и прижалась к нему, обвивая руками его шею. С каждой секундой ее дыхание становилось все более прерывистым, возбуждение начинало расцветать внизу живота, горячими волнами разливаясь по телу. Руки Хаарлепа скользнули ей на бедра, а затем выше, и осторожно заползли под одежду, обжигая пальцами нежную кожу. Она начала снимать рубашку, но он остановил ее. Он хотел все сделать сам. Хотел обожать ее, как она этого заслуживала. Покрывая нежными поцелуями ее лоб, веки и щеки, он медленно расстегивал пуговицу за пуговицей, пока мягкий шелк не упал бесшумно на траву. Затем Хаарлеп расстегнул ее брюки, и слегка подтолкнул их. Приятно щекоча, ткань скользнула к лодыжкам. Он подал ей руку, и она сделала шаг вперед, переминаясь босыми ногами на траве. Легкий ветер волновал ее пепельные волосы, мягко облизывая кожу. Хаарлеп обвел глазами ее нагое тело. Его взгляд был наполнен восхищением и каким-то воздушным трепетом. — Ты прекрасна, мышка. Ты всегда была, и всегда будешь прекрасна, — едва слышно шепнул он. Словно с благоговением, будто она была богиней, он опустился перед ней на колени, скользнув руками по бокам. Она задрожала под его пальцами. Он наклонился вперед, и его губы обожгли нежностью ее округлый девичий живот, опускаясь ниже, заставляя ее выдохнуть шумно и сладострастно. Наконец, Хаарлеп припал к ней губами, впившись пальцами в ее бедра. Едва держась на дрожащих коленях, она запустила пальцы в его шелковистые волосы и выгнула спину, словно кошка, подаваясь вперед, к нему навстречу, наслаждаясь тем, как он боготворил ее. Она сжималась и разжималась, словно пружина, чутко откликаясь на каждое его движение, сводящее с ума своей чувственностью. Густой аромат ее собственного возбуждения щекотал ноздри. Его настойчивый язык все быстрее скользил по истекающей пульсирующим возбуждением коже, и, когда ее тяжелые вздохи превратились в ритмичные стоны, Хаарлеп остановился и поднял на нее свои золотые глаза. — Ложись, — тихо сказал он. Она послушалась и мягко опустилась на перину из травы, приятно щекотавшей бока. Хаарлеп снова окинул ее влюбленным взглядом и начал медленно расстегивать жилетку. Он мог заставить одежду исчезнуть, но знал, что вид медленно раздевающегося мужчины был для нее невероятно возбуждающим. Края сатиновой рубашки разошлись, обнажая бледную кожу, и он позволил одежде соскользнуть с плеч. Прикусив губу, она сжала колени, неотрывно наблюдая за каждым его движением. Он стоял перед ней, изящно выточенная скульптура — совершенная, прекрасная. Она восхищалась им, а он наслаждался ей. Они любили друг друга, пусть даже только в это короткое мгновение. Хаарлеп опустился на траву, упираясь руками, нависая над хрупкой дрожащей фигуркой. Он снова поцеловал ее, разделяя с ней пряный вкус ее возбуждения. Губы коснулись ключицы, игривый язык скользнул ниже, к маленькой упругой груди, делая круг на чувствительной вершине. Она впилась пальцами в широкие плечи и снова выгнула спину, теперь уже жадно, нетерпеливо. Обхватив тонкую талию, Хаарлеп властно притянул ее к себе. — Смотри на меня. Она снова послушалась. Не отводя взгляда, одним движением бедер, он стал с ней одним целым, заставив ее коротко вскрикнуть. Теряя себя в изумрудных глазах, Хаарлеп обжигал дыханием алые губы, с каждым прерывистым выдохом сталкивая свои бедра с ее. Она обвилась вокруг него ногами, не желая отпускать, упиваясь каждой секундой этой неистовой любви. И, черт возьми, он любил. Любил ее жадные руки, ласкающие спину, маленькие грудки, прижимающиеся к его груди, ее жар, обволакивающий и притягивающий его. Хаарлеп зарылся носом в основание тонкой шеи. Движения были лихорадочные и почти безумные, он никак не мог насытиться ею, с каждым толчком достигая все более глубокой точки наслаждения внутри нее. Мир замер, затих, а потом взорвался красками под веками и утопил ее в восторге. Захлебнувшись, она хрипло выкрикнула его имя и сжалась вокруг него, задрожала, вцепилась пальцами в бархатную спину. Он тоже не выдержал и, выгнулся, изливаясь блаженством внутри нее, а потом поцеловал ее в губы, разделяя с ней пик их любви. Но он не спешил отдаляться. Он хотел побыть с ней — в ней — еще немного. Продлить ощущение эйфории. Наконец, они неохотно выпустили друг друга. Все еще тяжело дыша, они развалились на траве. Ее щека идеально лежала в ямочке под его ключицей. — Спасибо, Хаарлеп, — шепнула она, щекоча его грудь теплым дыханием. Он прикоснулся губами к ее макушке и нежно погладил шелковистые волосы. — Я никогда тебя не забуду, моя мышка. В следующую секунду она тихо ойкнула и приложила руку к груди. Он улыбнулся. — Ну, ведь совсем не больно, я же говорил. — Нет. Не больно. Он наклонил голову и мягко поцеловал ее. — Спи, мышонок. Спи. Она медленно закрыла глаза, обмякая в его объятиях. * * * Хаарлеп выпрямился, отрывая свои губы от ее. Его руки все так же обнимали постаревшее лицо. Он не врал. Она была прекрасна. На ее очаровательном лице застыла загадочная полуулыбка. Хаарлеп посмотрел на расплывающееся на ночной рубашке алое пятно и выдернул кинжал из груди. — Спи мышонок. Быть может, мы еще увидимся по ту сторону. Он поцеловал ее в лоб и направился к двери. Перед самым выходом он замер, и, сосредоточившись, снова превратился в молодого дьявола с красной кожей и огненными глазами. Он горько усмехнулся, поправляя чужие темные волнистые волосы. Неизвестно, сколько пройдет веков, прежде чем кто-то снова попросит его принять собственный, настоящий облик.