Лето и....

Благо, что жарко, иначе ветер терпеть было бы тяжело. Но даже такой душный он сбивал мысли. Дарен в который раз напомнил себе не соглашаться идти с Лёшей гулять на набережную, но ему тяжело отказывать. У Лёши свои способы проявлять любовь. Пройтись вместе по городу — один из них. Осторожно касаться кончиками пальцев в невидимом флирте, перешёптываться в барах, когда от музыки не слышно. Готовить ужин, завтрак, варить вкуснейший кофе и укладывать вовремя спать. Дарен думает, что эти чувства ему близки и далеки одновременно, он успел за все те годы всю эту ростовскую манеру любви из себя выкорчевать, заменить чем-то новым, другим, практически московским подходом, а теперь эта дыра в сердце снова заполнялась, и снова — Лёшей. Будто никого иного там быть и не могло. Лёша вспоминает, каким был берег Дона раньше. Какой была набережная, когда её ещё даже толком и не было. Дарен вспоминает тоже. Он был тут также, практически всегда, какой-то неотъемлемой частью. Как и Лёша в Краснодаре — всегда желанный гость. Воспоминания ощущаются горечью на языке, Лёша говорит размыто, избегая конкретики, с кем и когда. Дарену не нужно, он и так понимает, когда и с кем. Где он ходил с Нарине, рассказывая девушке о том, какую свадьбу они сыграют шикарную, клялся ей в вечной любви. Как она смеялась и называла его «апуш», но всегда соглашась. У них были свои признания в любви. Где он встречал Женю, грузил ящиками нелегальные товары и переправлял через Дон. Где «коханий мiй» встречал его хитрым прищуром и шептал о том, что к нему скоро турецкое судно подойдёт, и звал Лёшу к себе в гости. И у них тоже были свои признания в любви. Для Дарена всё всегда было иначе. Для Дарена Ростов весь, целиком и полностью, открывался абсолютно другой. Пока сам Дарен, заламывая руки, стенал о том, какой Лёша слепой, он и сам не видел главное. Лёша никогда не ставил никого выше. Нарине — просто жена. Женя — просто партнёр, пусть и крайне близкий. Дарен же… Дарен это всё. От воды внезапно исходит прохлада, Дарен чуть хмурится и облизывает губы, быстро теряя ход своих мыслей. Он снова смотрит на Лёшу, тот просто опирается об ограждения, смотрит на воду, слабо улыбаясь. Ветер развивает волосы, и это всё так в раз живописно смотрится, что оторваться сложно. Лёша замечает взгляд. — Всё хорошо? — Мгм, — кивает только, отворачиваясь к реке. Теперь очередь Лёши смотреть на Дарена, а потом, осторожно сделать шаг ближе и, не увидев сопротивления, приобнять. — Лёш, ну не на людях же… — Да кто смотрит, — он хмыкает только, поглаживая по плечу. — Дарь, чем мысли свои занял? Признаваться стыдно, да и не хочется. Дарен машет головой, чуть дёргает плечом, но Лёша руку не убирает. — Я знаю, что я по многим фронтам проебался, — он слабо улыбается от фыркнувшего Дарена, — но я не хочу, чтоб это… Как-то мешало тебе… Нам… Строить отношения заново. Понимаешь? Дарен не хочет спрашивать, что для Лёши конкретно значит это «отношения», но кивает только. — Всё ок. От ветра голова разболелась. Лёша кивает тоже, убирая руку. Значит, уйти к машине и поехать домой на Богатяновку, разлечься под кондиционером и залипнуть на какой-то сериал. Уже в машине — поцеловать Дарену руку, запястье, аккуратно и незаметно, до слабого судорожного выдоха, убедиться, что всё хорошо. У Лёши свои способы проявлять любовь. Всегда в действиях, почти никогда в словах. Слова уже давно пустые, словами было дано столько обещаний, по итогу нарушенных, что страшно давать их снова. В конце концов, потерять Дарена, снова и окончательно, Лёша не может себе позволить. Дарен заходит домой первым, включает кондиционер и падает на диван, растягивая ноги. Достаёт телефон, лениво листает ленту, пока Лёша ставит чайник и возвращается к нему, закрывает все окна и двери в зале, чтоб помещение быстрее охладилось, и ложится рядом. Это свербящее «что-то не так» ноет в груди, Лёша как верный побитый пёс смотрит и ждёт, когда его простят, не понимая, где он успел нагадить. У Дарена такой ворох обид, которые он тащит за собой. Они словно кандалы, мешают идти спокойно, и при этом мотивируют его идти вперёд. Нельзя же стоять в кандалах на месте вечность. У Лёши же такой же пласт вины, на плечах, давящий к земле и мешающий дышать, его хочется сбросить, но от каждого «прости» выходит воздух из лёгких и становится будто тяжелее, приходится молчать и набирать силы, но идти, что-то делать, заслуживать извинения. Дарен выдыхает, запуская руку в чужие волосы, позволяя Лёше прижаться ближе, вскоре убирает телефон и обнимает его крепче. От этого идти становистя проще — обоим. У Дарена вопросы крутятся неприятные, колючие, ему и самому не хочется их задавать, потому что не хочется слышать ответы. Они нашлись друг для друга уже поломанными, а сейчас просто ломают друг друга дальше, не понимая, как прекратить. Он смотрит в сторону, на книжную полку, где заметно пустуют места без рамок с фотографиями — Лёша убрал их сразу же, когда Дарен вернулся, и Дарен знает, почему. Хочется спросить, выбрал бы Лёша Дарена, будь Нарине жива. Хочется спросить, остался бы Лёша с Женей, знай он о чувствах Дарена раньше. Хочется спросить, останется ли Лёша с Дареном навсегда, будет ли его выбирать дальше. Но как будто всё и без того ясно, а если ответ другой, то его не хочется слышать. Хочется остаться в своей иллюзии идеального мира ненадолго, пусть он и крайне далёк хоть от чего-то маломальски близкого к идеалу. — Я должен был сделать это раньше, — выдыхает Лёша куда-то в Даренову шею, и тот только кивает устало, прикрывая глаза. Должен был, но не сделал. Какой смысл сейчас вспоминать.

***

У Дарена в волосах путается солнце и ветер, блики оседают на русых локонах, сверкают в льдинках голубых глаз. Дарен весь, такой несуразный и ещё неслаженный всё равно выглядит как произведение искусства, Лёша не позволяет себе усомниться в этом ни на секунду. Дарен просится пройтись вдоль берега Дона, у воды, где чуть прохладнее, хотя там и ходить толком негде, но ему нравится, и Лёша соглашается. Дарен смотрит на речную гладь, тихую и спокойную, почти завороженно. Кубань, хоть и по своему красивая, всё же мельче будет, а тут такая ширь. Он слушает рассказы Лёши также завороженно. Лёша рассказывает про военные походы, про поездки в Петербург, и Дарену тоже хочется, хоть раз, в Петербург. Но сперва бы город отстроить покрасивше, чтоб перед императорским дворцом успехами похвастаться. От Лёшиной улыбки щеки Дарена краснеют, как яблоки, глаза блестят от красивых слов. От того, как Лёша сам красив, Дарену становится стыдно. Мысли пугают и манят одновременно, и он не может не расплываться в улыбке довольной рядом с Донским. Да всё, что угодно, не имеет такого значения. Всё можно пережить, когда Лёша рядом. С Лёшей всегда, всегда спокойно. Лёша не осудит, Лёша поймёт и подскажет. Но Лёше страшно признаваться, Лёше страшно смотреть в глаза, когда в голове такие грязные мысли. Эти мысли бы гнать прочь, но они не гонятся. От лёшиных касаний бросает в жар, Дарен закусывает губу, глядя, как его тонких пальцев касаются чужие. — У нас же всегда всё будет хорошо? Вопрос Дарена сейчас, такой странный, тяжёлый. Летний вечер охлаждает, освежает, и думать о чем-то плохом не хочется. Откуда Дарен так думает? — Конечно, Дарь. С чего такие вопросы? — Просто. Вдруг… Вдруг что-то поменяется. — Да и нехай меняется. Я никуда не денусь, да и ты тоже. К чему переживания? Дарен замолкает снова, глядя вдаль. Небо розовеет в закатных лучах, солнце село, скоро уже совсем стемнеет. — Ты обещаешь мне? Лёша усмехается, треплет младшего по волосам под возмущенное фырканье. — Конечно, дурень. Всё у нас будет хорошо, обещаю.