Две пули. Для кого?

      Апартаменты какого-то дешёвого номера в мотеле на всеми эонами позабытой планете, — ну, не самый плохой вариант. Здесь даже если захочешь, — дороже не найдёшь, а потому ютиться в небольшой, но по какой-то причине длинной комнате, треть которой занимает кровать, а ещё треть, — столетний диван, порой приходится по воле случая. О, непростая жизнь галактического рейнджера, неспешного космического бродяги!       Впрочем, думает Бутхилл, когда под его весом из дивана вылетают клубы пыли, а из-под подушек ретируется целая охапка разнообразных насекомых, хватило бы которых на целую ботаническую книгу, пережить ночь можно. Развалившись во всю длину дивана, он мирно, с характерным хрипом, потягивается, — глупая привычка, оставшаяся со времён человеческого тела на уровне инстинктов, — гадая, не разломается ли под весом груды металла мебель. Или сразу скрипучий пол, устроив сюрприз невезучим соседям снизу. Даже кажется, что парочка шестерёнок внутри встала на место, стоило Бутхиллу как следует размять плечи.       Сон не шёл, раздери его собака. Он смотрел то на треснутую на потолке штукатурку, — противного болотного цвета, — то на вид из окна на покрытую тьмой пустыню с такими же домиками тут и там, теперь гадая, развалится ли какой-нибудь из них от порыва ветра.       Ха! На ранчо было не так. Бутхилл почти что видит вместо этой проклятой пустыни долгие поля золотистой пшеницы, пасущийся где-то вдали скот, и жаркое летнее солнце. Всё, что забрали КММ, но так и не смогли стереть из человеческой памяти, — забавно. Может быть, и с этой планеты местную звезду тоже они забрали, но спрашивать у милой и страшно уставшей девушки на стойке регистрации, не было охоты.       Роботическая рука, будто запрограммированная, сама тянется к револьверу. Бутхилл прокручивает барабан несколько раз, в задумчивости прислушиваясь к этим щелчкам, хоть какому-то звуку в этой дурацкой тишине. Только мысли жрут, — будьте они неладны, — хоть соседей бы через стены послушать, да и те вдохнуть словно бояться.       Пустить бы себе пулю в висок, и дело с концом. Но с полным барабаном, — неинтересно.       Взгляд перебегает снова на окно, потом на остальную часть жалкой комнаты, — на кровать, на давно мёртвую хризантему в горшке, на радио, которое вот-вот развалится, не успев и частоты выловить, а потом на картину. Бутхилл прищуривается, — во мраке получается разглядеть очертания какого-то портрета, но лица не разобрать.       Да и важно ли это вообще, кто там такой, когда тишину разрезает громкий выстрел револьвера, а на углу картины красуется чёрная, прожжённая дыра.       Бутхилл обнажает острые зубы в ухмылке, — прямо как тогда, на старых добрых ковбойских дуэлях. Когда под тобой несётся конь, когда ты чувствуешь ветер свободы не только лицом, но и как тот лезет под лёгкую ткань рубашки и колышет повязку на груди, когда местные разбойники убегают в страхе, заслышав выстрелы.       Когда смех товарищей и свист пуль здесь, чуть ли не под ухом, поверни только голову, но Бутхилл больше ничего не слышит. Стреляет ещё раз, от скуки, теперь куда-то портрету в центр груди.       На чудесное место это всё, в общем-то.       За побитой временем дверью скрипучие шаги, — пришла бы даже та самая девушка со стойки, или разгневанные соседи, он головы бы не повернул, но вместо стука раздается щелчок замочной скважины. Бутхилл даже не знает, зачем закрывал, — вломится отчаянный грабитель, и то веселее будет.       Но появляется Аргенти. Забавно, — встретить старого друга посреди забитой людьми улицами, пропустить в баре пару стаканов, а потом выяснить, что вам в одно место. По пути к которому «Свет Клином» подобьёт двигатель о возникшего из воздуха жаложука, а единственный ночлег в ближайших световых годах, — никому не нужная планета, где никогда не наступит день. А в номере одна кровать. С диваном, конечно, но на муравейнике спать и то приятнее.       Бутхилл даже чуть ли не чувствует затылком его облегченный выдох.       — Мне сказали, что услышали здесь выстрелы, — голос рыцаря мягкий, как сливочное масло, человеческий. — Я уже успел подумать, что что-то случилось.       Рейнджер смеётся, — ну и тонкая у бедолаги душа, — наконец, бросая на Аргенти взгляд. Аргенти в белой рубашке, — тяжелая броня осторожно сложена на входе, хотя разбросай он её по полу, хуже бы уже не стало. Ярко-красные кудри сияют, кажется, даже при тусклом свете этой глупой лампы, которую и язык не повернётся так назвать, а вот Аргенти, пожалуй, настоящая замена солнцу. Не только волосы, — просто сам светится и греет, сам по себе.       — Не-а.       Рыцарь подходит ближе, осторожно кладёт руки на спинку дивана. Даже от такого трепетного касания подымается пыль.       — Тогда чем же ты занят?       Бутхилл крутит револьвер на пальце, кивая в сторону дальней стены у кровати.       — Видишь тот портрет?       — Конечно.       Ещё одна пуля летит без предупреждения, — теперь точно в область сердца. Может, и стена там насквозь прострелена, кто знает.       — Представляю, что это Освальдо.       Сотрудники КММ одинаковые, как на подбор, куклы в дорогущей броне, которая стоит некоторым жизней. Убей одного, второго, десятого, — а их всё больше и больше, как жуков в этом диване, лапки которых Бутхиллу повезло не чувствовать. Всё равно, что манекены на тренировочном поле. Распотрошишь, — внутри ничего, кроме сена, на месте сердца, — уголь.       Пешки, готовые положить жизнь по чужому приказу. Но не этот.       — Мой милый друг, боюсь, ты слегка пугаешь постояльцев.       В голосе Аргенти беспокойство, но он не настаивает, а только мягко толкает. Его родной дом тоже не знал покоя. Но выбрался оттуда Аргенти целым, с бьющимся сердцем, любовно покрытым пластырями тут и там, с рисунками на них звёзд.       В груди у Бутхилла же, — провода и электрический ток.       — Пусть немного потерпят, — усмехается он. — Не в них стреляю.       Что будет плохого от парочки безобидных выстрелов в ночной тьме? Иногда можно побыть вредным, — человек не идеален, и как ни пытайся Бутхилл, от этих неровностей не сбежишь.       Аргенти вздыхает, но не спорит. А потому рейнджер уводит разговор:       — Как там твой «Свет Клином»? Механики любимые нашли наконец, в чем дело?       — Не совсем, слава эонам, как оказалось, проблема несерьёзная. Наверное, мог бы разобраться и сегодня, но силы меня совсем покинули.       — Замучался, так и скажи.       Этот Рыцарь Красоты даже зевает аккуратно, как какая-то высшая знать. Но Бутхилл не раздражён, — даже забавно.       — Просто чуть-чуть устал.       Он сводит руки с мягкой спинки и обходит развалившегося на диване рейнджера, — пол скрипит, вот это уже раздражает. Бутхилл смотрит на фигуру перед ним снизу вверх, — и вправду, привычные горящие изумрудом глаза уже источают измотанность за сегодняшние приключения. Как минимум, за сегодняшние. Как максимум, — где-то в глубоко внутри, запрятанные раны невесёлого прошлого, борьбу с которыми пока можно ослабить.       В длинной комнате места хватит и троим, и четвёртого можно поселить под дверным ковриком, не обижая личных границ. Можно и не ютиться на одном диване, но Аргенти говорит:       — Разрешишь?       Бутхилл кидает револьвер себе на пояс и приподнимается на локтях, освобождая достаточно места. Даже ничего не произносит, — ни дружеской издёвки, ни недовольного ворчания, ни напоминаний, что, вообще-то, ещё есть целая кровать вон в том углу, и если Аргенти так хочет спать, пусть ложится туда.       Старая подушка прогибается под весом рыцаря, а Бутхилл с выдохом роняет голову ему на ноги. Мягче, чем эта чудная жесткая ткань, и на том спасибо. Его-то тело уже давно не такое, — да и смысл ему быть таким? Половину того, что у него было, забрали, от другой половины он отказался сам, сделав из этого цену за возможность отомстить. Месть, вот что теперь маячит перед глазами, и палец сам, тоже запрограммированный на одну-единственную цель, почти дожимает курок, чтобы всадить пулю поперёк лба фантомного Освальдо, прежде чем мысль перебивает Аргенти:       — Месть съедает тебя изнутри, — говорит он, робко запуская руку в чёрно-белые волосы. — Это правда то, чего ты бы хотел, Бутхилл?       Рейнджер останавливается, прокручивая револьвер на пальце. Останавливается не потому, что вдруг по щелчку пальцев передумал стереть КММ целиком, а от мысли, что как бы ни был не согласен с его методами Аргенти, подступается к нему вечно осторожно, как к раненному зверю в капкане. Это даже забавно, ровно так же, как и мило, даже злиться не хочется. Вместо этого, смеётся:       — Иногда красивых слов недостаточно, рыцарь. Иногда надо просто кого-то прикончить.       Аргенти поднимает взгляд на три прожжённых следа от пуль в бедной картине, — ещё три пули осталось. Причина беспокойства ясна Бутхиллу, как день: Аргенти уже успел потерять старого товарища, пораженного злом прямиком в грудь, изменился который до неузнаваемости, погибнуть которому пришлось от знакомых рук. Хотел бы кто повторить такую участь?       Спроси Бутхилла, хотел бы он опять вернуться на ранчо, только, чтобы вновь пережить вид на поглотившее дом пламя? И всё рушится в секунду, и из дома больше не слышен ни смех, ни плач, и бесчисленные машины КММ, что вписываются в руинный пейзаж слишком уж хорошо, заполоняют поля сожжённой пшеницы. Стоило подумать, и рейнджера охватывает новый прилив, как закоротившее в тонких проводах электричество, и он без раздумий всаживает четвертую пулю картине в горло. Отпускает.       — Просто не могу я по-другому, понимаешь? — будто бы беззаботно, пожимает плечами. — Мир такой. Что-то же должно толкать вперёд.       Упомянутый мир вокруг них полон тишины в бесконечной ночи. Пальцы Аргенти не прекращают осторожно перебирать волосы рейнджера, будто боится что-нибудь сломать, хотя не осталось уже почти ничего, что там сломать вообще можно было бы, — и всё же, боится. Бутхиллу казалось, что всё такое человеческое он уже позабыл, но, опровергая собственные выводы, глубоко выдыхает под ласками и чужим теплом.       Исчезло всё тогда по прихоти одного человека, — и братья, и сёстры, и доброе лицо Грей, и хриплый смех Ника, когда тот поднимал упавшего Бутхилла с его первого коня, и старушка Хэйзел, для которой все на ранчо были детьми, и бездельник Кит, добавлявший в чашку кофе виски. Стёрты, будто ничего не было, а единственная их могила, — где-то в памяти выжившего рейнджера, гадающего, какая из звёзд на небе могла бы служить каждому надгробием.       Ноты покоя в этой гонке возвращаются, пусть и ненадолго, по воле другого человека, — чуть-чуть странного, но искреннего в своих чувствах Аргенти.       — Не смогу рассекать космос, пока не отрублю милому Освальдо голову, — цедит Бутхилл сквозь зубы. — Может быть, руки, ноги, парочку артерий, глаз. В рёбра даже лезть не стану, там всё равно, блин, ничего нет.       Страшная картина перед глазами Бутхилла едва ли не снится ему каждую ночь, — как заплатит за всё преступник, как больше нечем ему станет шастать по галактике безнаказанным. Как люди, может быть, поймут, что с надписью «В РОЗЫСКЕ» должны висеть портреты глав КММ, а не лишенного всего ковбоя.       Раззадоренный, снова смеётся, будто рассуждает о безобидной детской мечте:       — Знаешь, например, в чём отличие между удушением и удушьем?       Смотрит вверх на Аргенти, а тот всё ещё разглядывает следы от пуль, и возвращает взгляд на Бутхилла только потом. Глаза его уставшие, но всё такие же тёплые, как прикосновения, потому что внутри у Аргенти, — сам по себе огонь. Не тот, что сжирает дома, а у которого греешься в холодный зимний вечер. И внутри у Бутхилла что-то немножко тает, будто не время сейчас для кровавых подробностей его мести.       — Пугаю я тебя такими разговорчиками, наверное, да? — усмехается как-то меланхолично, крутит опять барабан.       Всего две пули.       — Пугаешь? Нет… что ты, — голос у рыцаря такой, что даже в нём слышна эта мягкая улыбка. — Совсем нет.       Рука его скользит до щеки, прикосновения отдают приятным жжением, но признаваться, что скучал по этому жжению, Бутхилл не станет даже самому себе. Пальцы касаются кожи совсем ласково, смелости если хватит сказать, — любовно, — и Бутхилл затихает, клоня голову им навстречу.       Для остальных он твёрдый, колючий, несгибаемый, он сделал всё и пожертвовал человеческое тело, чтобы стать таким, но в руках рыцаря Красоты, который разглядел в нём страх и слёзы, тает, как масло. Какая ирония.       — Мой милый друг, ты потерян. Перед тобой весь космос, но ты видишь только отголоски пережитой трагедии, они липнут к тебе, как надоедливые лепестки, и не дают заснуть… Хотел бы я знать, как избавить тебя от мучения, как разделить его с тобой, но я только простой смертный, и в силах моих немного.       Бутхиллу хочется возразить, — мол, Аргенти ведь тоже всё потерял, вырос, не имея больше охваченного войной дома, боялся за свою жизнь и хватался за самое малейшее, так недостаточно ли этого, чтобы разделить боль? Но не решается.       Поддаётся ласкам и убаюкивающему голосу.       — Рыцарь Красоты обречён вступать в битву с самим собой раз за разом, обречён искоренять внутри зло и сдерживать себя, наблюдая, как оно побеждает других, кому не суждено помочь. Я следую за прекрасной госпожой Идрилой, а твой единственный маяк в бесконечных просторах это жажда вернуть справедливость, — бережно проводит большим пальцем под глазом, будто смахивал бы слёзы. — Я понимаю.       Бутхилл ему верит. Помнит каждый прощальный поцелуй, и каждое обещание «встретиться где-нибудь на просторах вселенной», тоже помнит, глупо было бы не верить.       — Всё-то ты знаешь.       Барабан револьвера тихо щёлкает, — две пули, где-то там. И если в мире есть эта пресловутая справедливость, если где-то свыше какой-нибудь ещё чудом не павший эон ею управляет, если Бутхилл прав, то револьвер выстрелит.       — Скажи мне вот что, — неспешно направляет на портрет ствол, точно между глаз. — Если бы ты знал, кто стоит за всеми войнами на твоей родной планете, и кто стоит за выпавшими на твою долю страданиями, стал бы ты разыскивать его по всей вселенной, чтобы отомстить?       Рука Аргенти впервые вздрагивает, когда тишину разрезает звук выстрела.       — Если бы, скажем, кто-то конкретный навредил твоему эону?       В ответ молчат, и Бутхилл бы тоже не сразу ответил. Странное наслаждение, — смотреть на продырявленную картину в дешёвом номере посреди ничего, но, в союзе с чужим, спасающим от одиночества на своём пути присутствием, охватывает разум какая-никакая гармония с самим собой, даже если ненадолго, даже если на сегодняшний вечер. Нечасто у него получается дышать так легко, нечасто выпадает шанс расслабить тело и чувствовать под щекой тепло другого.       Аргенти медленно прекращает водить пальцами и замирает, оставляя их там же. Бутхилл смотрит на него снизу вверх и встречает внимательный взгляд:       — Ладно, драгоценный рыцарь, не напрягайся так сильно, — утешающе улыбается, будто сам виноват в этой ноте печали на прекрасном лице. — Потом как-нибудь подумаешь.       Тот хихикает, игриво клоня голову вбок, а Бутхилл, сам того не замечая, следит за упавшими кудрями…       — «Драгоценный»? Правда?       На миг рейнджер давится воздухом и по-глупому не может связать и слов, будто застуканный своей пассией влюбленный мальчишка, но быстро отмирает. Бегающие глаза ухватываются только за револьвер, который он нервно теребит в руке. Видел бы себя в зеркало, — ещё сильнее бы смутился пробежавшему румянцу.       — …Э-это мой чудесный маяк синестезии, с языка сорвалось, — что-то бурчит, оправдываясь то ли перед Аргенти, то ли перед собой. — Каждый день его проклинаю, и того кто это сделал, да и... и вообще.       — Я знаю, как звучат помехи, когда ты ругаешься, — качает головой рыцарь. — Совсем не так.       Даже полиции он не попадался так глупо, а здесь… О, ему даже почти не неловко. Может, совсем немного, жаль, не получится спрятать под шляпой лицо, — опрометчиво повесил на входе, там же, где и броня.       Одна единственная пуля где-то там, внутри. Для Освальдо одна, для него, — вторая. В голове ворох мыслей, то весёлых, то не очень. Прежде, чем Бутхилл успевает что-то предпринять, руку ласково обхватывает Аргенти, — прикосновения к железу совсем не те, но Бутхиллу уже неважно, когда рыцарь подносит его стальные пальцы к губам и целует костяшки.       — Пойдём спать.