Нежности

      — Вам’ н’е каж’ется, что в Л’енингр’ад’е сейчас инт’ер’есн’ее? — тихо зашептал на ухо Мастеру Воланд, пока они стояли в очереди на контроль билетов. — Там’ постав’или “Бахчисар’айский фонтан”, оч’ень р’евол’юционно… но н’е в том смысле, в котор’ом’ м’ног’ое зд’есь, ха-ха-ха! В’ы хот’ели б’ы в Л’енингр’ад на пар’у дн’ей?       Мастер пожал плечами. Сверху моросил противный дождь, и конкретно сейчас писатель предпочел бы лежать дома под теплым пледом, слушать гул печки и гладить кота.       — Не думаю, — он снова пожал плечами и поднял воротник пальто. — Как думаете, эта очередь будет сегодня двигаться?       — Н’е думаю, — Воланд поморщился и протер очки рукавом мокрого пиджака, — возможно, м’ы прокл’ят’ы.       — Прокляты, бесспорно, — пробурчал Мастер в ответ, — неужели вы ничего не можете сделать с этой погодой?       — Пр’ост’ите? — Воланд в явном недоумении изогнул бровь, и Мастер непонятно чему улыбнулся. Очередь пришедших посмотреть на, как выразился Мастер, “лебединые интриги”, медленно пришла в движение.       — Дурацкая шутка, не обращайте внимания, профессор. Воодушевлены сегодняшним мероприятием?       — Говор’ят, что до некотор’ых событ’ий б’ыло р’оскошнее, да и р’усский бал’ет в Пар’иже я уж’е вид’ел’… — капризно протянул Воланд, опираясь все сильнее на трость. — Как ж’е я н’енавиж’у ож’идан’ие! Особ’енно, когда его мож’но б’ыло изб’ежать, постав’ив вс’его ещ’е одну д’евуш’ку контр’оллир’овать бил’еты…       — Но вы же сами позвали, — тихо напомнил Мастер. — И что же, уже совсем не в радость?       Воланд снова скривил губы, но ничего не сказал. Они наконец подали билеты неулыбчивой женщине на входе и прошли внутрь. Воланд неуютно ежился в промокшем пиджаке, и Мастер великодушно предложил свой. Это вызвало еще большее кривление губ и раздраженное постукивание трости, но Мастер и сам порядком устал, и в нем совершенно не нашлось желания перейти на немецкий и выяснить, что именно в его действиях вызвало такой эффект.       В ложе они были одни, хотя весь театр был выкуплен от пола до потолка.       — Опаздыва’ют’, — заметил Воланд, хищно скаля зубы, — ц’елая с’емья, нда… возмож’но, в их коммунальной квар’тир’е пр’ор’вало тр’убу или выш’ел из стр’оя газов’ый нагр’еват’ель, и им пр’ишлось остаться дома, снять нар’ядные кост’юмы, встать на… ч’ет-в’е-р’еньки и возиться со вс’еми эт’ими ч’ер’тов’ыми тр’убам’и.       — Такие люди не ходят в ложи, — Мастер с сомнением склонил голову набок, — те люди, которые ходят, живут в новых домах где-нибудь на Тверской или Садовой, и там нет коммуналок.       — Поч’ем знать, — отрезал Воланд и оперся на бархатный барьер ложи обоими локтями, все еще зябко кутаясь в пиджак Мастера. Мастер покачал головой и, очень осторожно, погладил Воланда по спине, не то пытаясь успокоить, не то поддержать, чтобы снять его резкую раздражительность. Тот резко выдохнул сквозь сжатые зубы, когда рука писателя коснулась его, но ничего не сказал и только сильнее сжался в кресле.       Мастер убрал руку.       Дали третий звонок.       …Балет, по мнению Мастера, был довольно неплох. Он не был экспертом по танцам, но просто не видеть на сцене реющих красных флагов, не слышать “Марсельезы” и не внимать речам об атеизме было уже неплохо. Обошлось даже без лебедей в красном вместо белого.       Мастер время от времени поглядывал на Воланда: тот сегодня был что-то не в форме, и где-то на середине первого акта уронил голову на руки и, судя по мерному дыханию, задремал. Не то чтобы Мастера это могло смутить: когда он был ребенком, отец часто засыпал на балете, и мама вечно бледнела и краснела, но от Воланда ожидать этого было бы странно.       Воланд проснулся ближе к антракту и имел вид удивительно милый и одновременно раздосадованный.       — Давайте уйдем? — предложил Мастер, когда они вышли в буфет за шампанским. — Вы выглядите невероятно измученным, а лебеди никуда не улетят.       — Прекратите это сейчас же, — невероятно раздраженно зашипел ему на ухо Воланд. — Alles ist in Ordnung bei mir.       — Aber wenn Sie so müde sind, können Sie es nicht genießen… — начал было Мастер, но глаза у Воланда вдруг загорелись кроваво-красным. Он потянул Мастера за собой в какой-то темный коридор, куда, судя по всему, нельзя было входить, не будучи работником театра. Он прижал Мастера к стене, надавив ему на шею и плечи локтем.       — Ich kann es heute nicht genießen! Was für ein Satz! Wissen Sie, mein Meister, dass ich fast nichts genießen kann? Ah, armer Woland, er ist heute so müde! Ich bin immer müde und einsam, und es ist mir immer tut weh, und niemand, niemand hat… — он тяжело перевел дух, задыхаясь от количества и тяжести слов. Мастер хрипло выдохнул, и Воланд резко ослабил хватку.       — Я не готов умереть во имя искусства балета, — прохрипел сквозь кашель Мастер, потирая горло, — и я думал, что удушение практикуется по взаимному согласию…       — Извин'ите, я увлекс'я, — Воланд почти лениво положил руку ему на плечо, и его голос звучал страшно опустошенно. — Давайте уйд'ем отс'юда?       Боль в горле с этим прикосновением исчезла, как будто ее и не было. Воланд отстранился и скрестил руки на груди. Свет в коридоре все еще моргал.       — Вы… почему вы думаете, что я вообще куда-то захочу с вами идти после такого? — Мастер покачал головой.       — Я сожал’ею, — Воланд протянул ему руку, не глядя в глаза, — у мен’я есть отл’ич’ные сиг’ар’еты, и я уг’ощу вас уж’ином. Пойд’ете?       На минуту повисла тишина, но тут же затрезвонил третий звонок ко второму акту. Мастер вздрогнул.       — Пойду, должен же кто-то за вами приглядывать, чтобы вы не натворили бед… — пробурчал Мастер и подал ему руку. Прикосновение ледяной ладони Воланда обожгло его. — К черту этих лебедей, от них веет унынием.       — И р’аспад’ом, — произнес Воланд некстати с какой-то хитрой усмешкой, и Мастер со вздохом поправил у него на плечах свой пиджак.       На улице было по-прежнему зябко и мокро. Мастер поежился, когда ветер прокрался прямо под пальто.       — Пр’огул’яемся? Хоч’у кое-что посмотр’еть, — Воланд совершенно успокоился и принял привычное расположение духа. — Тут в окр’естност’ях есть одна ц’ерковь, на Покр’овке, оч’ень интер’есная архит’ектура, и внутр’и тож’е интер’есно. Скор’о сн’есут. Но я договор’ился, что с’егодн’я ночью ее остав’ят откр’ытой.       — Представляю, как это было. Вы заплатили святому отцу, который доведен до отчаяния?       — Вр’оде тог’о, — Воланд некстати хихикнул, и Мастеру снова почудились пугающие огоньки в его глазах, возникшие, вероятно, от света проезжающих редких автомобилей: недавно окончилось какое-то партийное заседание.       — Звучит, как осквернение святыни. Хотя, что сейчас не осквернение…       — Ему вс’е р’авно, — Воланд тростью указал наверх, — да и в’ы со мной.       — О, ваше присутствие освобождает от ответственности?       — У вас благ’ие намер’ения, — туманно ответил Воланд, и они оба замолчали. Мастер курил обещанные сигареты.       — Но почему все-таки вы взяли меня с собой? Неужели у вас нет кого-то другого на примете, чтобы пойти в церковь? Да и потом… неужели вам, как иностранцу, нельзя прийти днем?       — Дн’ем я б’ы н’е смог’ пр’ив’ести вас, — ответил Воланд, ритмично постукивая тростью по деревянным мосткам, устилавшим улицу, — а я б’ы хотел’ б’ыть там им’енно с вам’и. Мне так… спокойнее.       — Что уж может быть спокойнее, — Мастер потер горло.       — Я ж’е уж’е изв’инил’ся, — Воланд сжал его предплечье, — это р’едкий случай. Втор’ой р’аз н’е буду.       Мастер усмехнулся и вместо ответа погладил его по руке. Воланд, уже успевший надеть обратно перчатки, нервно вздрогнул. Нервозность его все возрастала по мере того, как они приближались к церкви.       — Как думает’е, какой проц’ент люд’ей в ваш’ей стр’ан’е искр’енне н’е в’ер’ит в бог’а? И что буд’ет, если ч’елов’ек нев’ер’ующий войд’ет в ц’ер’ковь и попр’осит защ’иты… ну, скаж’ем, от Дьявола? — Воланд остановился у входа в храм. Высокая лестница вела на галерею, а сам храм темной громадой красного кирпича нависал над улицей. Мастер в очередной раз скользнул взглядом по нарышкинскому барокко, что становилось все сложнее и сложнее увидеть в Москве, и внутри что-то болезненно кольнуло.       Как будто с утратой и этого храма потеряется еще один кусочек детства, и уже ничего нельзя будет поправить.       — Я думаю, вера заключена не в месте. И если человеку нужна защита, он получит ее в любом случае… но сейчас такие времена, что люди охотнее обратятся к Дьяволу, чем побегут от него, — Мастер поглядел на своего спутника. Тот неизвестно чему улыбнулся.       — То есть в’ы дума’ет’е, что ц’ерковь сама по себ’е н’е мож’ет никого защитить? Нет н’и св’ятой з’емли, ни намол’енной?       — Я думаю, не в этой стране. Здесь не осталось ничего святого. Идем?       Воланд с силой сжал его предплечье.       — Н’е отход’ите от м’ен’я, хор’ошо?       Мастер кивнул, и они вместе преодолели лестницу. Воланд положил обе руки на двери, и те легко распахнулись под ними.       Внутри пахло ладаном и горели свечи. С барабана на них скорбно глядел Иисус, так не похожий на того Иешуа, каким Мастер привык его видеть на страницах романа. С резного иконостаса за ними следил лик Богоматери. С икон в золотых окладах печально улыбались святые.       И под их взглядом Мастер вдруг ощутил, как какая-то червоточинка, что отравляла его изнутри, растворяется. Стало легче: окутало теплом давно забытого детского счастья. Счастье было запахом свежего хлеба, горячими руками отца и маминой песнью. Счастье... ускользало.       — Такая культура, — прошептал Мастер, — и куда все это уходит…       — К пр’аотцам, — печально ответил Воланд.       Мастер взглянул ему в лицо и отшатнулся от огненного взгляда его глаз. Отшатнулся от живых теней на стенах, играющих с обликом Воланда и добавляющих ему не то хвост, не то рога.       — Туда, где нет бога, всегда приходит кто-то иной, — совершенно без акцента сказал Воланд, и Мастер замер, пригвожденный его пылающим взглядом.       Отчаянно хотелось перекреститься.       — Вы обещали не отходить от меня.       — Я это обещал профессору Воланду, — заметил Мастер негнущимися губами. — Зачем вы так пугаете меня сегодня?       — Правда всегда страшит людей. А вы сегодня узнали, что будет, если вы решите, будто вам дозволено чуть больше.       Свечи дрогнули при звуках его голоса, но Мастеру показалось, что Воланд… боится. Боится того, что Мастер может ему сказать? Или чего-то иного?       И от этого весь ужас, навеянный потусторонними тенями, отступил.       — Я не страшусь, как вы сказали, ни вас, ни вашего настоящего лица, — покачал головой Мастер. — Я давно увидел его за личиной профессора, лишь думал, что ошибаюсь.       — Н’е ош’ибал’ись, — мягко сказал он, вновь с акцентом.       Перед Мастером погасли все свечи и тут же вспыхнули, стоило Воланду взглянуть на них, но их пламя больше не несло Мастеру божественное успокоение.       — Поч’ему ж’е в’ы н’е б’еж’ите пр’очь?       Мастер покачал головой.       — Вы меня все равно настигнете. Встанете у меня за плечом, поцелуете в шею вампирским укусом и спросите, дописан ли роман. Я сэкономлю нам время и останусь сам подле вас. У меня внутри нет ничего, кроме этого романа.       Воланд повернулся на каблуках.       — Я опр’ед’ел’енно знаю, что у вас внутр’и что-то есть — оч’ень т’еплая душа, Мастер’. И этот св’ет, ваш’е т’епло, они…       Мастер резко перебил его.       — Профессор, вы дымитесь!       — Н'е мож'ет б'ыть, — заметил Воланд с хладнокровным спокойствием, но Мастер не мог перестать смотреть на струйки дыма, поднимающиеся из-под ног Воланда.       — Мы уходим, — Мастер подал ему руку, — кажется, вам здесь не рады. Идемте же, что вы стоите? Или вы хотите здесь зажариться?       — Мастер’, я… — Воланд взглянул на него с каким-то жалобным выражением, так причудливо контрастирующим с огнем, что недавно горел в его глазах, — я… я думал, что вы не захотите…       — Вы думали, я уйду, а вы останетесь здесь и попробуете сгореть заживо?       — Н’ет, кон’ечно, н’ет, — Воланд взял его под руку и сделал несколько нетвердых шагов, — как вам в г’олову пр’ишла такая пошл’ость…       Мастер негромко рассмеялся.       — Вы меня сегодня чуть не придушили, так что это не я склонен к пошлым жестам.       — В’ечность пр’ипом’инать буд’ете? — рука Воланда окрепла. — Что в’ы скаж’ете, если м’ы сейчас поед’ем к вам’ и в’ыпьем?       — С вами мне придется пить только успокоительное, — Мастер с облегчением выдохнул, когда они оказались на мостовой, преодолев все ступени. — Но вы всегда желанный гость в моем доме. В любом вашем обличии.       Этих слов было достаточно для того, чтобы к ним подъехала черная машина без водителя. Мастер послушно сел рядом с Воландом, зачем-то сжал его бедро и так и не отпустил.       ...В подвале их ждали ужин и вино, и Мастер решительно больше ничему не удивлялся. К Воланду он все так же обращался “профессор”, словно тот совершенно не перестал прикрываться этим амплуа.       Воланд, уютно устроившись в кресле и совершенно не планируя подниматься из него, потягивал вино из бокала. Он укутался в предложенный Мастером клетчатый плед и умудрялся выглядеть невероятно комфортно в таком облачении.       Мастер смотрел на его худые руки, обнажившиеся из-под закатанных рукавов рубашки, и нервно сглатывал.       Желать Дьявола было гораздо проще, чем желать мужчину.       — В’ы р’аздеваете мен’я глазами, мой дор’ог’ой Мастер’, — Воланд склонил голову набок, — чег’о в’ы хот’ите?       — Почему вы пошли в церковь? — невпопад спросил Мастер. — Что вы хотели там узнать? И зачем взяли меня с собой?       — А как в’ы сам’и дум’ает’е? Мож’ет, я хот’ел’ с вам’и об’в’ен’ч’аться?       Мастер подавился вином и долго кашлял под насмешливым взглядом Воланда.       — Я хотел показать вам мое истинное лицо, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Мне кажется, вы стали забываться. Я бы предпочел увидеть в вас немного больше жестокости, — напомнил Воланд, отбрасывая акцент и шутливый тон профессора.       — Мне противна сама мысль о том, чтобы проявить к кому-либо жестокость, — отрезал Мастер.       — Даже если я вас попрошу меня высечь? Если я буду лежать перед вами обнаженный, и вы сможете оставить на моей белой спине красные полосы от плетки? Кто из смертных мог похвастаться, что такое видел…       Он жестом фокусника протянул Мастеру семихвостую плетку. Тот сделал несколько неуверенных шагов к своему мучителю.       — Мне бы это очень понравилось, мой дорогой Мастер. Вы можете сделать это сегодня для меня?       Мастер вздрогнул, но принял рукоять плетки.       — В-высечь вас?       — Это не будет жестоким, — почти ласково зашептал Воланд, — я же вас сам об этом прошу. Вы высечете Дьявола, вашими гениальными руками, и для меня это будет величайшей радостью… вы же хотите подарить мне наслаждение, мой дорогой?       — Я соглашаюсь на все ваши искушения сегодня вечером, но это…       Мастер отставил бокал. Щеки горели не то от вина, не то от позы и взгляда Воланда.       — Неуж’ели в’ы н’е соблазнит’есь? Это, знает’е л’и, даж’е обидно.       — Я могу попробовать, — обреченно сказал Мастер, — но позвольте мне хоть поцеловать вас перед этим?       Воланд закрыл глаза и отставил бокал. Казалось, ему была неприятна сама мысль об поцелуе, но когда Мастер накрыл его губы своими, он вдруг весь подался вперед.       У Мастера отчаянно забилось сердце.       Целовать саму тьму было странно: тьма подставлялась под поцелуи, тьма забывала, как дышать, и Мастер гладил ее по щекам, целовал то в губы, то в щеки, то в шею — и вдруг в тишине подвальчика начала играть тихая мелодия какого-то вальса. Воланд отстранился, тяжело дыша, глаза у него смотрели дико и испуганно.       — В’ы ч’то твор’ите с ваш’ими н’ежност’ями? — музыка резко оборвалась.       — Проверяю границы ваших нечеловеческих возможностей, — Мастер вдруг ощутил, как будто ему передали право вести, и это было очень странно. — А теперь будьте умницей и ложитесь на кровать.       Раздевать Воланда ему не пришлось: тот с нечеловеческой прытью сбросил с себя рубашку и брюки с бельем. Мастер цокнул языком.       — Вы очень нехорошо себя ведете, дорогой мой профессор. Не дали мне вас раздеть. Я ведь накажу вас.       Воланд, лежащий на спине, смотрел на него затравленно-дерзко, и Мастеру все это не нравилось.       Он совсем не так представлял себе возможность увидеть своего загадочного немца обнаженным.       Мастер хотел поцеловать хоть раз его худое, покрытое родинками тело, но Воланд перевернулся на живот, открывая ему спину с двумя рубцами на лопатках, которые, знал Мастер, ему тоже не дозволено целовать.       — Отхл’естайте мен’я, — велел он. — С’ейчас ж’е, Мастер’.       Мастер побледнел и перехватил поудобнее плетку.       — Хотите тринадцать ударов?       — Хоч’у, — Воланд поерзал по простыни, и Мастер, вместо того чтобы сразу ударить его, коротко прикусил за загривок и принялся пальцами разминать его напряженную спину в такой позе, чтобы упереться в Воланда пахом.       Мастер хотел, чтобы Воланд ощутил всю силу его желания, несмотря на все те сомнения, что писатель испытывал.       — В’ы вс’е ещ’е в бр’юках, — почти обиженно заметил Воланд, нещадно картавля, но Мастер только ухмыльнулся и, отстранившись, отвесил первый удар — для проверки, то был скорее шлепок рукой по заднице.       Воланд выгнулся в спине и что-то тихо зашипел.       — Сильнее? — поинтресовался Мастер. — Хотите, значит, плеткой…       Оставлять на его белоснежной коже полосы было безумно жалко, но то, как на первых трех ударах раскраснелись щеки Воланда, как тот хрипло дышал, и рукой тянулся вниз — все это манило Мастера.       За первыми ударами последовали еще несколько, встреченные тихими стонами.       Воланд вжался лицом в подушку, с его губ слетали тихие вздохи, но на восьмом что-то стало не так.       Что-то не так в его дыхании. Что-то не так в его нервно вцепившихся в простыню пальцах. Что-то не так было в том, что эти пальцы были до сих пор затянуты в перчатки.       — Воланд? — Мастер резко остановился, не нанеся еще одного удара. — Что с вами?       Он не ответил, только издал полузадушенный всхлип. Мастер отбросил плетку, мягко положил руку на плечо и перевернул Воланда на спину.       — Что, что такое? — Мастер встревоженно вгляделся в его мокрое от слез лицо. Игривое настроение как рукой сняло. — Я сделал вам слишком больно?       — Н’е в’ы, — пробормотал Воланд едва слышно и протянул Мастеру руки, — помог’ите мн’е сн’ять пер’чатки. Оч’ень… оч’ень больно.       Мастер потянулся было к ним, но тут же замешкался, взял со стола очень кстати лежащий там скальпель и осторожно разрезал их по шву.       Руки выглядели так, будто Воланд окунал их в кипяток и там держал. Мастер возблагодарил все известные ему силы, что перчатки не прижарились к коже.       — Что… когда… — тихо начал было Мастер, но взглянул на бледного Воланда, кусающего губы и со вздохом покачал головой. — Сейчас-сейчас. Только руки?       — Стоп’ы тож’е, — тихо прошептал Воланд, — вс’е, ч’ем я пр’икасал’ся в ц’еркви.       — Хорошо, что в наших церквях негде сесть, — невпопад пошутил Мастер, — так, сейчас я вам принесу холодной воды, будете держать.       Воланд слабо хмыкнул. Мастер решительно поднялся на ноги и вернулся с двумя тазами чистой холодной воды.       — Давайте, садитесь, руки сюда, будет больно, но нужно потерпеть, она не горячая, вам просто так покажется. Руки не вынимать, пока я не разрешу. Стопы сейчас посмотрю, — он опустился на колени.       — В’ы ужасссс’но сссоблаз’нит’ельны ссс таким тоном, — заметил Воланд, спускаясь в тихое шипение, когда руки оказались в воде. Мастер тихо хмыкнул, осторожно освобождая стопы от носков.       — Рукам, видимо, не повезло сильнее, — отметил Мастер, — здесь хоть без пузырей. Хотя они, кажется, дымились…       — Бессс? — сдавленно прошипел Воланд, когда Мастер опустил его ноги в холодную воду.       — Вы бес, бесспорно, — Мастер сел рядом и осторожно приобнял его за плечи. Воланд не вырывался, только привычно склонил голову набок, и Мастер наконец поцеловал его в висок. По коже Воланда пробежали мурашки: не то от холода, не то от этого поцелуя.       — Завтр’а вс’е пр’ойд’ет, на мн’е вс’е б’ыстр’о заживает. В’ы зр’я беспокоит’есь, — чуть виновато пробормотал Воланд. Мастер уткнулся губами ему в шею, уже не прикусывая, а ласково расцеловывая там, где на таком человеческом теле выступали голубоватые вены.       — Никогда себе не прощу, что согласился причинить вам боль, — печально сказал Мастер, отрываясь от поцелуев и накидывая Воланду на плечи все тот же плед. — И что не сразу понял…       — Мн’е понр’ав’илось нач’ало… — почти неслышно признался Воланд, едва заметно насупившись, — но в’ы вс’е р’авно со мной зр’я н’ежнич’аете.       — Многие люди, как вы говорите, нежничают со своими любовниками. А вы, кажется, вознамерились им стать для меня. Но объясните же мне, вы же знали, что так будет после церкви, так в чем была цель вашего эксперимента?       Воланд заговорил совсем тихо и без акцента, глядя в одну точку и водя руками в воде. По воде пошли крупные круги — Мастер терпеливо ждал, только все держал Воланда за плечи (конечно же, лишь ради того, чтобы с ним не падал колючий плед).       — Я хотел ощутить себя живым. Хоть на минуту представить, что… что чувствуют люди.       — О, я вас заверяю, мой дорогой Дьявол, мы не дымимся в церквях и большинство из нас не практикует такие практики в постели… — начал было Мастер шутливым тоном, но Воланд перебил его.       — Я знаю, но… — Воланд вздохнул, — я устал… и мне так больно, мне все время больно, но и все внутри… жжется и горит, я думал, что боль физическая… поможет.       Мастер покачал головой и только осторожно поцеловал его в щеку.       — Поможет не боль, — наконец сказал он, — если бы вы были человеком, вам бы помогло иное. Но вы же…       Он не закончил. Воланд устремил на него взгляд задумчивых разных глаз.       — А вы правда не боитесь?       — Чего не боюсь? — Мастер запустил ему руку в волосы и принялся мягко гладить. — Двух рогов вот здесь, на макушке, и вашего бессмертия? Не боюсь.       Воланд довольно зажмурился: не то ласка отвлекала от боли в руках, не то боль действительно отступала, повинуясь вечному закону.       — И не боитесь, что я получу вашу душу? — осторожно спросил Воланд. Мастер выбрал именно этот момент, чтобы еще раз поцеловать его в щеку.       — Я уже отдал ее профессору Воланду, а между ним и мессиром Воландом совершенно нет никакой разницы. Кроме, может быть, небольшого немецкого акцента. Разве не так?       Воланд недоверчиво хмыкнул, а Мастер еще раз погладил его по голове и встал.       — Сейчас принесу мазь и бинты.       …Воланд с забинтованными руками смотрелся невероятно нелепо, но Мастера это не очень смутило. Он перебинтовал и стопы, хотя Воланд бурчал, что те пройдут сами настолько быстро, что Мастер просто переводит бинты.       — Вы застряли у меня в постели, мой дорогой Дьявол, — заметил Мастер, целуя в щеку насупленного Воланда, обнаружившего, что с забинтованными конечностями держать книгу не получится, — но я придумаю вам какое-нибудь развлечение, если к утру не пройдет.       — Р’азв’л’еч’ение? — Воланд попытался подтянуть повыше одеяло и снова зашипел. Мастер со вздохом снова сел рядом и получше укутал Воланда: с улицы немного сквозило.       — Почитаю вам последнюю главу моего романа или что-то из наших классиков, например, — пояснил Мастер, зевая, — или все-таки вас наконец расцелую везде. В этот раз без плеток и цепей, или что вы там еще удумали…       — Цер'ковн'ый воск, — пробормотал Воланд тихо. — Пр'ед'ставл'яет'е, какие ож'ог'и будут?       Мастер поморщился от одной мысли.       — Какая у вас потрясающая тяга к самоповреждению… наверное, это все сомнительные прелести бессмертия.       — Маст’ер’, я… — он запутался в словах и замолчал на миг, но потом продолжил очень серьезно и без акцента, — я не знаю, зачем я вам это все показал сегодня. Хотите все забыть? Проснетесь утром и не вспомните, что ходили со мной в театр. Что были в церкви. Что видели мою боль. Хотите?       — Вы спрашиваете, а не делаете без моего согласия, — Мастер покачал странно тяжелой головой. — Значит, вы сами не хотите. Тогда не хочу и я.       — Почему? — Воланд почти буравил его взглядом.       — Автор должен понимать своего героя. Его слабости и его величие. Я могу писать лишь о том, что я знаю — и я хочу вас знать.       — Дело только в романе?       — Я думаю, что вам известен ответ, — уклончиво отозвался Мастер и встал. — Мой земной век короток, мне уже тридцать три, я проживу еще от силы лет сорок, и я скоро начну стариться и стану вам неинтересен. На что же мне надеяться?       Воланд явно хотел что-то сказать, но сдержался. Мастер тоже замолчал.       В этой тишине в саду как-то тоскливо запел соловей, чье пение сплеталось с лучами луны, стремящимися в подвал через маленькое оконце. Мастер смотрел, как они серебрят его кожу и как причудливо играют они с тенью Воланда, разбивая на мелкие осколки несбыточного.       — В таком случае, вы должны дописать роман. Это самое главное, — задумчиво сказал Воланд, наконец нарушая молчание.       — Вы покинете меня, когда роман будет дописан, я знаю, — Мастер снова сел рядом с ним. — Но пока вы здесь, я ничего не хочу забывать. Ни того, что я видел сегодня. Ни того, что я намерен сделать завтра. А именно, завтра я намерен покормить вас завтраком и долго-долго целовать. Вы согласитесь на это?       — Ваши нежности, — Воланд, однако, теперь улыбался. — Что я вам про них говорил?       — А вот это я совершенно забыл, — Мастер поцеловал его в уголок губ. — Вы сможете уснуть?       — Вопрос непростой… — Воланд пожал плечами. — Думаю, Теодор Воланд мог бы. Он, в конце концов, уснул в театре, за что мне как-то даже неловко…       — Смертное тело требует сна, а вы об этом забываете?       — Вроде того, — Воланд скривил губы. — Останетесь рядом? Рядом с вами у меня неплохо получается быть человеком.       — Я буду нежничать, — предупредил Мастер. — И храпеть во сне.       — Ох, мой дор’ог’ой Мастер’, — Воланд сам потянулся к его губам и подарил Мастеру первый за этот вечер нежный поцелуй, — мн’е прид’ется как-то это пер’ежить.       Мастер улегся рядом и бесцеремонно сгреб его в объятия.       Воланд больше не сопротивлялся, только уткнулся холодным носом в плечо и тихо засопел.       В эту минуту Мастеру вдруг подумалось, что он первый человек, обнимающий Теодора Воланда, и от этой мысли он только крепче обнял его и вновь поцеловал в холодные щеки.       Мастер дарил эту нежность самой вечности.