Суп из метафорического обручального

— Съеби. С моей. Кухни. Ровный нос не перестает тереться о ладони. Даже лезет выше, почти к началу стерильно чистого поварского рукава, задевая каждый волос на своем пути. Мыло с отчаянием смотрит на собственные онемевшие пальцы — он не хочет чувствовать это, но его вынуждают. Рыжая голова впервые влезла в бакалейную лавку без уродливой шапки. — А я думал, ты меня покормишь. — Тянет Том жалобно. Мыло ему ничем не обязан. Даже наоборот, за все отвратительные поставки именно Толстый должен оплатить ему билет в какую-нибудь жаркую страну, где не придётся больше ни дня работать по профессии. Оплатить, чтобы потягивая из соломинки отвратительно сладкую гадость, разжижающую мозг, Мыло думал как здорово было бы положить ногу Тому на талию. Совсем не потому что он скучает, а потому что этот придурок достоин только статуса подставки под ноги. — А где волшебное слово? — Шеф не без удовольствия царапает короткие рыжие волосы. Всё равно придётся мыть руки, значит, нужно собрать на них всю грязь. — Я тебе служанка, да? Или кто, жена? Где тогда мои 0,6 карат? Том сначала ничего не отвечает. Трётся о руки, как кот, но напоминает рыжего дьявола. Блестит своими зелёными глазками, как изумрудами, зачаровывает, и усыпляет бдительность. Сейчас растопит тяжёлое мясное сердце до состояния стёкшей на пол крови и непременно сожрёт весь суп. В одно рыло. Ему же нужно — он высокий, и, несмотря на прозвище, худющий. Мыло пытается удержаться на ногах, но чужой взгляд винтом входит в вестибулярный аппарат. Сейчас рыжий мудак заговорит и он точно свалится на пол. — Ты никогда не говорил что хочешь замуж, — Том хватает крупные кудри холодными пальцами. Приближает губы к напряжённому виску. — Мне организовать свадьбу, милый? Тебе очень идёт белый, платье будет смотреться шикарно… Мыло отворачивается, пытаясь вести себя достойно. А хочется, конечно, вскрыть этого наглеца, засунуть большой мясницкий нож прямо в горло, чтобы он, фонтаном крови, но замолчал. И не потому что Том несёт ересь, хотя это тоже, а потому что свадьбу правда хочется. Мыло готов дать клятву перед алтарём, перетерпеть все ужасы свадьбы, усесться Толстому на руки и рухнуть на кровать, за острые скулы притягивая к себе это бездушное недоразумение. И ничего в этом, наверное, нет постыдного, просто Том смеётся ему прямо в подбородок, пожирая вертлявым языком линию челюсти. Его надо покормить, иначе он съест любимую мордашку, даже не подавившись. — И кого мы позовём на свадьбу? Картёжника и… — Мыло морщится, пока Том целует его в напряжённую шею. Он, как всегда, думает серьезно, пока рыжий мурлычет ему в кадык. — Бекон не пойдет. Трудная моральная дилемма по составлению списка гостей кончается сразу после того как тонкие пальцы лезут между ног. Хочет ли мыло свадьбы с этим придурком? Хочет. Хочет ли Мыло этого придурка прямо сейчас? Хочет. Но он всё-таки шеф, а не повариха, и уж тем более не проститутка. К тому же Том наглый — он хочет быть сверху, и чтобы его, такого хорошего, ещё и покормили. Секс рядом с едой? Отвратительно. Мыло убирает от себя похотливые ладони. — Будет тебе суп. — Поварёшка тонет, собирая остатки жира. Мыло пытается вглядеться в суповую гладь, лишь бы забыть, что мышцы его шеи всё ещё вибрируют от прикосновений. — Из собачьей миски. Конечно, никакой собачьей миски на кухне нет. Есть просто уродливая тарелка, которая слишком напоминает нечто, покоцанное лучшими друзьями человека. У всех в Лондоне собака друг человека, а у Мыла Том — друг. Хотя сомнения человечности чувств к этому зеленоглазому недоразумению всё же возникают. Шеф любовно выливает ещё недоваренный суп в косую железную тару. Толстый уже готов кусать стол, он слишком голодный, хотя Мыло не понимает как можно быть голодным с его деньгами. Не хватает ему что-ли на жизнь? Или этот наглец просто его объедает пользуясь положением любовника? Любви… Половник, ударяясь о миску, заставляет капли жирного супа разлететься по округе. — А ты меня любишь? — Мыло поднимает глаза. Пальцами стерев жёлтые капли с белого поварского одеяния, пытается не выглядеть как расстроенная американская домохозяйка. Американкой он, конечно, никогда не станет. Потому что Лондон — другая среда, в которой нет удушающих жемчужных ожерелий на шее, двоих детей и вкусной еды. Это Лондон, тут дожди, несбывшиеся надежды и глупые вопросы самому холодному человеку с самыми тёплыми волосами. Если бы Мыло влюбился в Эдди было бы, конечно, неловко, но не так обидно. А эта рыжая мразь сведёт его в могилу, а потом ещё и спляшет, утрамбовывая гроб в землю. Но как же хорошо его любить… — Конечно, моё маленькое мыльце. — Том романтично приоткрывает губы, наклоняясь к своему любимому повару. Приоткрывает губы, как для поцелуя, и, перегнувшись через чужое плечо, отправляет в рот колесо морковки. Сволочь. Мыло стонет не от радости, а от горя, хочет выпутаться из крепкой хватки неаккуратного идиота, который в суп, пусть он и в миске, лезет прямо пальцами. Но Том держит любимого за талию, чавкает на ухо и всем своим видом уверяет, что любить его — плохая идея. Но Мыло любит, потому что ни с кем не будет так же. Потому что можно найти себе английскую красотку, напоить её чаем до пожелтения, но это никогда не сравниться с тем, как пахнет гнилыми фруктами и дешёвым табаком квартира Тома. Как приятно положить на него ногу, пока он спит с сигаретой во рту и снова держит за волосы, компенсируя собственную лысость. С ним — иначе, он пахнет фунтами, после стирки вывешенными на мороз, пахнет алкоголем на рубашке, что так похож на дорогой парфюм. Пахнет собой — наглостью, порохом и шапкой, засаленной от грязной головы. Это слишком приятно, чтобы отпустить. — А я тебя ненавижу. — Мыло достаёт откуда-то ложку, протягивает неудачному едоку и смотрит с презрением на желтоватые капли, свисающие с любимого подбородка. Не врёт. Он правда ненавидит, только от этого вообще нет толка, пока от уличной одежды этого идиота ему так тепло. Том радостно принимает ложку, черпая всё больше и больше овощей для своего длинного пищевода. Мыло вырывается из объятий и смотрит с необъяснимой радостью — есть что-то в том, как Толстый ест морковь. Есть что-то в том, как радостно он смотрит на бульон. Наверное, если перед ним поставить выбор «любовь всей его жизни или миска супа», он скажет, что необязательно было повторять одно и то же, и можно сразу две миски, чтоб наверняка. — А ты правда хочешь замуж? — Том склоняет рыжую голову над железом и тяжёлым языком начинает слизывать капли супа со дна. Правда как собака. Личная миска Тома на то и похожа на собачью, потому что он собака. А Мыло, чёрт возьми, сердобольный и очень хочет спасти всё, что гавкает и бешено стекает слюной. Хочет ли он замуж? Только теоретически. Носить один аксессуар с ним — это клеймо на всю жизнь, это как вытатуировать на лбу «я конченый идиот», как броситься лбом в лужу, думая, что это Темза, как попросить выстрелить себе в оба виска из двух ружей. Хочет ли он замуж? Конечно, блять, хочет, это же Том. — Эдди и Бекон нас не поймут. — Глядя в чистые изумрудные глазёнки, Мыло наливает ещё немного супа. Сам берёт в руки ложку, хотя его никто не просил кормить. Том проглатывает ложку чуть ли не до середины ручки, демонстрируя ни то глубокую глотку, ни то преданность стряпне Шефа. Смотрит как-то непонятливо, будто всё, что пытается ему сказать Мыло — бред, будто браки таких, как они — разрешены, будто они прямо сейчас могут пойти, расписаться и сыграть свадьбу, заново найдя пятьсот тысяч за пару беспокойных деньков. Толстый как будто даже любит Мыло больше, чем суп. И больше, чем есть. И больше чем всё, кроме денег. Деньги он любит больше всего. — Они не поймут тебя. — Том проходится языком по нижней части ложки так, как будто это нормально. — Не потому что ты мужчина, а потому что твой выбор это я. — Пошёл ты. — Мыло смеётся, но чуть горько. Проглатывает слёзы вместе с кипячёным воздухом. Слёзы не от горя, а от того, какой Толстый придурок. И кормит его с ложки. Почти как ребёнка, только более любовно. Только с осознанием, что Том лишь притворяется беспомощным, а на деле давно мог бы заказать им столик в ресторане. Устроить свидание. Просто купить еды в конце концов. У него в квартире — только товар, у него на уме только суммы, которые не переваривает мозг, и которые никогда не переварит желудок. Когда суп в миске кончается, Мыло уже ни о чем не думает. Просто хочет длинные пальцы под своими длинными кудрями, зарыться в жирные от наваристого супа губы, отпустить все мысли, съедающие внутри не только суп, но и саму плоть. Тома очень приятно целовать, хотя губы холодные, а улыбка, тянущая каждую мышцу вверх — почти безучастная. Он, наверное, любит, но больно уж по-своему, так, что Мылу приходится зубами стучаться о зубы, чтобы хоть немного растопить этот расчётливый холод. — Ты вкусный. — Том прижимает тёмную макушку к груди. Гладит совсем успокаивающе, и говорит гадости. — Или суп хуйня. Я ещё не понял.