Мать-и-мачеха

— Держи, — на колени Елены ложится ворох чего-то объемного, упакованного в холщовый мешок. — Что это? — она осторожно касается мягкого на ощупь свертка. — Ткань. Скоро будет сбор шабаша, — коротко, кажется, почти сухо роняет Ирхма, — Сшей себе что-нибудь. — А…спасибо, — Елена разводит уголки губ в короткой улыбке, однако ее собеседница едва ли меняется в лице. Но только снаружи — внутри ведьмы Пустоты все замирает, переворачивается в волнении. Елене хотелось принести все самое красивое, самое лучше, такое же, как она сама — струящееся, светлое, мягкое, наполненное сиянием, трепещущее на кончиках пальцев. Ирхма наивностью не страдала, да тут много ума и не надо было — любой, окинув взглядом Прекрасную ведьму, а после ее саму, мог сделать весьма неутешительные выводы. В ней, худощавой, плоской, длинноносой, было мало красоты, в том месте, где она жила — тоже. И ей отчаянно хотелось хоть как-то это компенсировать, поэтому она потратила несколько долгих часов на абсолютно непривычные для себя блуждания по торговым рядам. «Вроде, понравилось», — думает Ирхма, украдкой поглядывая на то, как изящные руки разворачивают тонкую шелковую ткань серебристо-лилового цвета. Она не знала, что именно придется по вкусу Елене, поэтому взяла несколько разных отрезов, посветлее и потемнее, полегче и поплотнее. Однако для Ирхмы подарок оборачивается неожиданными и в чем-то нежелательными последствиями. — Это что? — нахмурившись, вопрошает она, когда Елена протягивает ей нечто струящееся до пола. — Это тебе платье, — пухлые губы расходятся в мягкой улыбке, — На одну меня было слишком много ткани. Я знаю, что тебе не нравятся светлые цвета… Она хочет рассказать, что покрасила купленную ткань в темно-зелёный, вполне верно полагая, что Ирхма светлое носить не станет, но фразу Елене закончить не удается. — Я такое не ношу, — категорично и резко произносит ведьма. Обрубает, не иначе как остро наточенным клинком. Елена продолжает улыбаться, но внимательный взгляд безошибочно заметил бы на ее лице хорошо скрытое смятение. — Прости, — стараясь говорить мягче, продолжает Ирхма, — Ты красиво сшила, правда…не мое это. Лучше под себя переделай, тебе и в темном будет хорошо. Ей мучительно неловко отвергать труды Елены, но еще мучительней представить, что она наденет это на себя и выйдет из комнаты, покажется перед сестрами, что просто-напросто засмеют — мол, с каких пор ведьма Пустоты так наряжается? — Быть может, хотя бы примеришь? — все же просит Елена. — Нет, — но в ответ все равно получает категоричное покачивание головы. Следующие два дня Ирхма прокручивает в своей голове этот разговор, терзаясь за свою не то холодность, не то грубость. На самом деле — неумение принимать подобные знаки внимания, смущение, ибо ей платье Елена сшила много затейливей собственного, с пышными рукавами, изящно вышитым воротником. «Старалась, чтобы мне понравилось», — размышляет женщина, ощущая в груди тревожную истому, — «Может, надо было все-таки примерить хотя бы? Вот что мне стоило…» Но она не решается вновь поднимать этот вопрос, опасаясь, что зря потревожит Прекрасную, ведь та уже могла все перекроить под себя. Ситуация как-то заминается, и хрупкий баланс восстанавливается, пока при встрече с частью сестер она не перебирает лишнего, возвращаясь домой на некрепких ногах. Она не пьяна, так, лишь чуть захмелела. Или не чуть? Во всяком случае, ведьма полагает, что контролирует себя в достаточной степени. Ей очень хочется увидеть ее — хотя бы просто увидеть, ничего страшного ведь не произойдет? Поэтому, Ирхма, словно зверь на запах крови, идет по коридорам своего темного терема, пока не добирается до той светлицы, что теперь принадлежит Прекрасной. Хотя, светлицей это можно считать лишь номинально — хотя одну из стен и украшают окна, в Пустоши небо всегда серо и блекло. — Привет, — завидев ее на пороге, мягко произносит Елена, улыбаясь чуть неловко, маскируя за тем напряжение, покалывающее в кончиках пальцев. Нетвердым шагом Ирхма подходит к лавке, на которой она сидит, укладывая ладонь на румяную, отливающую лепестками роз, щеку. — За травами ходила, да? — медленно произносит женщина, поглаживая мягкую кожу, -Утомилась, наверное, по лесу? — Немного, — осторожно отвечает ведьма, замечая в темных, почти черных глазах собеседницы настораживающий ее блеск. И улыбку — Елена никогда до того не видела Ирхму улыбающейся, а сейчас на ее лице расплывающееся, полублаженное выражение. Ирхму эта сторона жизни никогда особо и не привлекала — скупой и короткий список любовников и любовниц скорее был в ее жизни чертой, позволившей отсечь от себя всякого рода сердечные притязания. Это мало кого удивляло — для сухой и холодной ведьмы Пустоты, что не множила, а уничтожала, было естественно избегать каких-либо близких отношений. Но с Еленой, с Еленой все было иначе. Её хотелось коснуться, хотелось прижать к себе, уткнуться лицом в копну пшеничного золота, уронить кончик носа в яремную яму. «Маленькая моя…красивая», — мысли, что в трезвом уме Ирхма тщательно отгоняла от себя, теперь обволакивали все сознание тягучей патокой. Какая она? Какой у нее живот — мягкий, подрагивающий под касаниями? Как будет ощущаться нежная кожа, если провести по ней кончиком языка, покроется ли мурашками? Какого цвета ее соски, сожмутся ли от поцелуя в напряженный бутон? Как будет звучать тихий, полный наслаждения стон, будет ли она стыдливо прикусывать губы, если коснуться ее лона? Какая она на вкус, будут ли подрагивать ее бедра той самой нежной дрожью томной услады? Набрав в грудь воздуха, Ирхма подается вперед, прикрывая глаза и касаясь губами губ, не встречая сопротивления, но и едва ли получая ответа. От мягкости уст в голову ударяет еще сильнее, в собственном животе растекается вязкое тепло. Поцелуй спускается по щеке к шее, ладонь ложится на спину, прислоняя желанное тело ближе, она утопает в тихом вздохе, что издает Прекрасная. По венам разливается вспыхивающий искрами восторг, ведьма мягко прихватывает губами кожу у ключиц, скользит ладонями по спине, бережно укладывая Елену и нависая сверху. Перебросив ногу через лавку, Ирхма берет в ладони стопы, стягивая с них обувь. Маленькие, изящные ступни, узкие лодыжки, розовые, мягкие пятки. — Набродилась по чаще…устала… — шепчет Ирхма, а язык немного заплетается, выдавая опьянение. Она разминает стопу, поглаживая, стараясь действовать нежно, порой проскальзывая пальцами к голени, дразня бархат кожи своими чуть шероховатыми подушечками пальцев, всякий раз постепенно поднимаясь выше. Останавливается ведьма на полпути, задрав юбки до колена, открыв себе путь к бедрам. Не то что даже останавливается — лишь поднимает задурманенный взгляд, желая увидеть лицо. В разворачивающейся помимо воли фантазии нежная женщина напротив смотрит на нее с мягкой поволокой желания в глазах, чуть смущенно, но трепетно. В действительности Елена в ее руках — замершая, быть может даже окоченевшая. Взгляд пустой, направленный куда-то в сторону, пальцы добела сжимаются на покрывающем лавку покрывале, с лица схлынули все краски. Покорная. Не сопротивляющаяся. Желанная, но не желающая. «Не хочет», — отстраненно резюмирует сознание, и брага в крови чуть притупляет острую, болезненную волну, что проходит по всему телу, ударяя обухом грудь. Ирхма опускает глаза, натыкаясь на вторую изящную стопу, смирно лежащую на ее бедрах. Приложив немалое усилие, чтобы не вскочить резким, порывистым движением, ведьма осторожно опускает ногу Елены обратно на лавку и с ровной, вытянутой струной спиной, поднимается. «Она меня не хочет», — до болезненности остро и точно осознает Ирхма, выходя прочь и не смея оборачиваться, — «Она меня боится». На следующее утро они обе ведут себя так, словно ничего не произошло. И на последующее тоже — Елена порой бросает на нее тревожные взгляды украдкой, которые Ирхма, переполняемая стыдом, игнорирует. — Ты так сильно не страдай, — как-то снисходительно бросает Яга, замечая ее хорошо скрываемые от всех прочих томления, — Прекрасные все равно не влюбляются. — Не влюбляется? — эхом переспрашивает Ирхма, отрываясь от созерцания забитых пылью трещин на дубовом столе. — Да. — Но Елена умеет любить, — нахмурившись, возражает она, ощущая как сердце болезненно колет — возможно было бы легче, если бы она ежедневно не видела теплоту и ласку в голубых глазах, жадно алкая получить хотя бы ничтожную кроху подобного в свою сторону. — Не ровняй материнскую любовь с другой, — отмахивается ведьма, — И я не говорила, что Прекрасные не умеют любить. Просто это случается крайне редко, а если и случается… хорошим обычно не кончается, — и частокол острых зубов расходится в нехорошей усмешке. Ирхма решает не уточнять, чем именно подобное может закончится. — Довольствуйся малым, — добавляет Яга, — Если будешь вести себя правильно, никуда не денется от тебя Елена, она послушная и робкая, да и ты не худший для нее вариант. От этих рассудительных, и самое страшное, близких к действительному положению вещей слов, лицо Ирхмы кривится, словно она залпом съела горсть незрелой рябины. Ее выжигают чувства, которые она не рассчитывала и не хотела испытать. Всякий хочет заговорить с Прекрасной, праздное любопытство почти сразу перерастает в заинтересованность, намерение коснуться и удержать внимание настолько красивой и на удивление робкой ведьмы. Они редко бывают в скоплениях нелюдей, но, когда это случается, Ирхма почти на самом физическом уровне ощущает желание хищно вцепится в лицо всякому, кто бросает заинтересованный взгляд вслед Елене. Ее мрачной фигуры рядом достаточно, чтобы никто не позволял лишнего, но и вполне мирные попытки просто познакомится с Прекрасной ведьмой пробуждают в Ирхме горючую ревность, она и думать не могла, что способна на подобные чувства — изнывать, наблюдая как Елена тихой трелью ведет беседу с кем-то, в чьих глазах зажигается интерес. Разумеется, добрая половина из них алчет просто коснуться прекрасной плоти, но ведь есть и те, кто способен дать Прекрасной куда больше, чем она, так как долго Ирхма сможет выдерживать эту мучительную конкуренцию? Что вообще есть на ее стороне? Самой Елене не ведома и половина терзаний, что мучают женщину, взявшую ее под свое покровительство. Ей сложно понимать Ирхму, хотя она и пытается, прикладывая всю чуткость и внимание. Ведьма Пустоты хорошо скрывает свои глубинные метания, и холодная отстраненность считывается Еленой как пугающая, щекочущая нервы угроза. Она не понимает, что сделала не так — намерения были вполне очевидны, разве она противилась? Но все равно где-то умудрилась ошибиться, разозлить свою покровительницу, наверное, высказала раздраживший ведьму страх — пуганная дичь не всем приходится по вкусу. «Она злится», — с тревогой размышляет Елена, когда за столом Ирхма с лицом холодным и пустым и взгляда не бросает, и слова не говорит, — «Я сама…выбрала ее», — и сердце волей-неволей сжимается — как бы хотелось не выбирать никого, но не в ее положении было позволять себе капризы, — «И она не будет ждать вечно, любое терпение истлевает». День за днем Прекрасную точит тревога — сколько раз она еще может иметь неосторожность отвергать свою покровительницу, прежде чем та выставит ее с сыном за порог? В конце концов Елена решает взять дело в свои руки. «Все же, не мужчина…», — с горькой улыбкой думает она, расчесывая после бани длинные, доходящие до середины бедер волосы, что теперь впитали запах сладковатых отваров. Она надевает чистую рубаху, да и та тоже появилась у нее заботами Ирхмы. Выбеленный лен, тонкая вышивка — Елене всякий раз было ужасно неловко, что в ее руки ведьма пыталась вложить все лучшее. Или то чувство не неловкость — тягостное осознание, что за все это рано или поздно придется так или иначе расплачиваться? «В тот раз…быть может, ей не понравилось, что я замерла каланчой», — вздыхает Елена, замирая перед дверьми горницы. Все, на что она уповает — что ведьма не будет с ней груба, не сделает слишком больно. — Можно? — произносит она, показываясь на пороге. — Да, конечно, — Ирхма, сидящая за столом над россыпью маленьких камушков с выщербленными на них рунами, поднимается на ноги. Лицо ее ровно и спокойно, но сердце ведьмы сразу заходится в волнении — садится на стул обратно странно, но шагнуть навстречу она тоже не решается. Елена же, мягко улыбнувшись и подавив ноющее чувство в груди, подходит к ней сама. Изящные ладони ложатся на плечи, ей приходится задирать голову и даже привстать на цыпочки, чтобы коснуться чужих губ. — Ты чего? — севшим в одно мгновение до хрипа голосом шепчет Ирхма. Поцелуй этот — россыпь щекочущих розг по позвоночнику. — Разве ты не хочешь? — мягко произносит Елена, осторожно, едва ощутимо поглаживая острые, худые плечи, прикрытые простой черной накидкой. Она стоит так близко, что голова кружится — нежный цветочный запах, трепет кончиков ресниц, приоткрытые земляничные уста, поднимающаяся под рубахой грудь. — А ты? — спустя заторможенную заминку произносит Ирхма, и этот вопрос для нее совсем не риторический и не праздный. В ответ уголки губ алых, упругих губ чуть дергаются в сторону, Елена еще немного подается вперед, оставляя меж их тел совсем ничтожный промежуток. Ирхма ощущает, как громко бьется в груди напротив сердце — и ее тоже бьется быстро, взволнованное прикосновением нежных, желанных губ. Но кончики пальцев у Елены холодные — такие же были, когда она перешла порог ее дома с сыном на руках, или когда Яга впервые представляла ее шабашу, или любой прочий раз, когда ей было страшно. Иным было бы достаточно, иные бы легко обманулись, а большинство бы даже не стали задумываться, желает их Прекрасная или нет. Но Ирхме не было, не было этого достаточно — и когда ее руки ложатся на узкую талию, Елена едва ощутимо, почти незаметно, но все же вздрагивает, опуская глаза. И это совсем не трепет вожделения. Поджав губы, Ирхма отстраняется, обходя стоящую перед ней и стремясь максимально сохранить лицо. Другие бы сочли ее дурой — само идет в руки, так к чему отказываться? Но и так внимательная и скрупулёзная к мелочам и деталям, в отношении Прекрасной она с неудовлетворяющей горечью замечала все — и хорошо скрываемое напряжение, загнанное в самые глубины тела, и скрытую за тонкой улыбкой тоску, укутывающие отчаяние. Она будет послушной, она сделает все что может, из того, что Ирхма могла бы возжелать, но все равно останется недосягаемой, и это мучило куда сильнее, чем ведьма Пустоты даже могла представить. — Если ты меня выгонишь, мне некуда будет податься, кроме той лачуги, что когда-то была домом Прекрасных, — тихо произносит Елена, оборачиваясь к уходящей и ощущая, как по телу растекается холод — в чем же она ошиблась, что снова делает не так? «Вот о чем она думает», — непроизвольно сжав ладони в кулак тем временем думает Ирхма, — «Вот что ее держит!» Эта фраза злит и ранит даже сильнее предложенной ласки — как глупо, глупо было бы ей надеяться, что что-то в ней может искренне привлекать Елену, что она может рассчитывать на нечто большее, чем снисходительное терпение, смирение слабого, что меняет себя на покровительство и защиту. Ей такой власти над возлюбленной не хочется, но может ли быть в ее руках нечто иное? — На тебя спрос немалый, — сухо произносит Ирхма, не находя в себе сил перебороть горечь. И страх — она же видит, как в любом месте, куда они являются, все взгляды сразу приковываются к Елене. Быть может, только природная робость и непонимание своей силы все еще держат ведьму в ее мрачном и пустом доме. Но нечто заставляет ее обернуться, и в один миг Ирхму захлестывает, словно смерчем, виной и когтистой, вцепляющейся в грудину тревогой. Вся злость на Прекрасную разбивается в ней словно волна о высокую скалу, рассыпается клокочущей тревогой, желанием как можно быстрее исправить ошибку, не позволить непоправимому случиться. «Боже, почему я такая дура, она же действительно может уйти!», — она бросается к Елене и ее пальцы смыкаются на тонком запястье, — «И больше взгляда не бросить, и не заговорить никогда!» — Ты…ты что? Нет, Елена не плачет — пусть глаза, скрытые упавшей копной распущенных волос, и отливают влажным блеском. Она лишь стоит, опустив голову, обхватив ладонями узкие, изящные плечи. На самом деле ей так тяжело и противно от себя, и от растерянности Ирхмы, что сменяет раздражение, не лучше. — Прости, прости меня… — суетно, торопливо шепчет та, ощущая, как грудь выжигает пламенем, и хочется отдать все, чтобы вернуть мгновения назад и не сказать грубых, ранящих слов, — Я не хотела, я… Не хотела чего? Отвергать? Конечно, конечно, не хотела, но и взять предложенное, быть может, облегчив им обеим жизнь, окончательно расставив все по своим местам в этих отношениях, она тоже не могла. Ранить? Нет, разумеется, не хотела, да только иррациональная обида все равно в секунду выжигала грудь до пустой, черной земли — она ведь не хочет, я ведь ей совсем не нравлюсь. Никогда не понравлюсь? В итоге Ирхма не может продолжить фразу, и вместо этого просто ведет покорно следующую за собой Елену, усаживая на кровать и осторожно устраиваясь рядом. Молчание мучительно — Ирхма не знает, что сказать, не умея утешать, боясь притронуться, опасаясь испортить все неуместным касанием, что отвратит женщину от нее еще сильнее. — У меня ничего не выходит, — шепчет Елена, наконец отнимая ладони от лица и ведьма с тревогой видит покрасневшие глаза, — Я не могу менять лица, я стараюсь каждый день, но и четверти того, чего ожидает от меня Яга, не могу. И очаровывать я не могу толком, волю под себя подмять, влюблять до беспамятства, — голос ее надламывается, — Я ужасно бесполезная ведьма. И в голову Прекрасной совсем некстати лезет не столь давний диалог с Верховной: — Многим нравится это, — протягивает ведьма, окидывая ее сощуренным взглядом сверху-вниз. — Что, это? — тихо уточняет она. — Такая беспомощность и слабость, — усмехнувшись, поясняет Яга, — так что не скромничай, сможешь использовать себе в угоду, раз уж остальное из рук валится. «Я…я не специально», — рвется с ее уст, а после она замирает, погружаясь в тревожное, скрупулезное размышление — может, она просто не замечает своего коварства? Так и что выходит, специально? Может она лишь мнит себя испуганной и слабой, а на самом деле треплет жилы ведьме Пустоты, раздразнивая, углубляя эту болезненную, тяжелую для Ирхмы влюбленность? Коварная, как ядовитая змея, что не может удушить, но коварно жалит исподтишка, травит ядом по капле? Она же ведьма, разве не такой она должна быть? Елена сдавленно всхлипывает, грудь придавливает тяжелый камень, и одновременно на горло ложится горячий обод. — Прости, — она шумно, глубоко вдыхает, задирая подбородок выше, стремясь не пустить влагу из глаз, — Это все не так важно, — ведьма стремится взять себя в руки, не выглядеть жалкой, не выглядеть слабой, не утягивать женщину рядом с собой в еще более топкое болото. Поэтому Прекрасная вновь улыбается, так легко и безмятежно, насколько может. — Я не хотела тебя злить, — мягко произносит она. Чувств становится слишком много, она ощущает себя ужасно запутавшейся и потерявшейся во всем. Из последних сил Елена стремится удержать лицо, но по выражению черт ведьмы, сидящей напротив, ей прекрасно понятно, насколько жалко она на самом деле выглядит. — Не плачь, — шепчет Ирхма, — Все в порядке я…я не оставлю тебя, — и, преодолев смущение и тревогу быть отторгнутой, она подается вперед сама, обнимая, во многом неловко и скованно, — Если ты сама не захочешь уйти. — Я не хочу, — наконец всхлипывает Елена, позволяя себе впервые с момента ее возвращения в навь заплакать. Слезы текут по щекам, обжигая кожу. Она обхватывает спину ведьмы, опуская голову на ее плечо. — Ты меня не отвращаешь, — слова застревают в горле, теряясь в рваных вздохах, — просто у меня никогда не было женщины. И… это смешно даже, но в целом я… Я не очень хороша во всем, что касается постели, — выдавливает из себя Елена, не удержав горько смешка: «Боги, сапожник без сапог, даже смешно…». И новая волна терпкой горечи захлестывает с головой — тело услужливо напоминает всякое прикосновение чужих рук, что тянули к себе без ее на то позволения, алча утолить свое вожделение. Слезы пуще прежнего струятся по щекам, все невыплаканное предательски прорывается. Ирхма тем временем осторожно поглаживает ее по спине, едва заметно покачивая в своих руках, будто маленького ребенка. — Тише… — растерянно шепчет она, не зная, что сказать, как утешить, как вновь не ляпнуть глупости. «Вся холодная, дрожит», — с неудовлетворением думает ведьма, ощущая, как оледенели от волнения пальчики, сжимающиеся на ее плечах. — Иди сюда, — резко выдохнув, произносит Ирхма, роняя Елену в кровать. В топазовых глазах на мгновение мелькает растерянный испуг, но Ирхма лишь подхватывает с кровати плед, на удивление ловко укутывая Прекрасную и обняв, устраивается сзади. — Согрейся, — коротко бросает она, ощущая, как и ее руки подрагивают от волнения. Заворочавшись, Елена, плотно укутанная в покрывало, все-таки умудряется перевернуться на другой бок, лицом к Ирхме. Ей не хочется повторять предыдущих ошибок, глупо предлагать себя второй раз, и самое страшное, Елена не знала, чего страшилась больше — что, не раз раздразненной хищницей, Ирхма таки возьмет предложенное, или вновь отвергнет. В конце концов, она тихо выдыхает, касаясь лбом лба, предельно сокращая расстояние, но не переламывая себя очередным поцелуем. — Ну неужели ты думаешь, что я заставлю тебя? — в конце концов не выдерживает Ирхма, надламывая кромку льда не озвучиваемого вслух. «Я не знаю», — думает Прекрасная, прикусывая губу, — «Все всегда заставляют, рано или поздно, грубой силой ли, мягкими уговорами…» — Я же понимаю, что… — Елена сглатывает в пересохшем горле, — симпатична тебе. — И тебе кажется, что лучше отмучаться сразу, чем пребывать в бесконечном напряжении? — Ирхма не удерживается от горькой усмешки. — Просто есть вещи, которые я точно могу тебе… — вздыхает Елена, — обещать. А есть те, за которые ручаться не могу. Она уже давно не верит в милосердие, что достается за так — за все всегда приходится платить, и лучше уж не обманываться. Она могла быть покорной и податливой, готова была спокойно переносить собственнические наклонности ведьмы Пустоши, это даже не сильно тяготило. Но могла ли Елена при всем при этом обещать ответную искренность чувств? О, едва ли. — Я понимаю. «И могу сказать то же самое», — мысленно добавляет Ирхма, но не озвучивает. — Я не хочу, чтобы ты меня боялась, — произносит она. — Я не боюсь. — Врешь, — вздыхает Ирхма, и в ответ на это Елена, призрачно улыбнувшись самыми краешками губ, опускает глаза. — Его отца тоже боялась? — спустя паузу спрашивает она, не прекращая утешающих поглаживаний по спине. Ирхма порой думала об этом мужчине куда больше, чем можно было бы представить — каков он был? Любила ли его Елена? Если да, то что случилось, почему он не заступился, почему не ищет свою прекрасную возлюбленную? А если не любила — что он сделал? Иной раз она пристально и придирчиво вглядывалась в лицо Вани, пытаясь разглядеть там отличные от Елены черты. Бесполезно — к счастью или нет, ведьмы все наследуют от матери. После этого вопроса повисает долгая пауза, и Ирхма уже и не надеется на ответ, сочтя молчание за положительный, лишь, аккуратно придвинувшись, крепче обнимает женщину, продолжая осторожно поглаживать ее спину. — Слышала о княжеской охоте? — подняв усталые, заплаканные глаза все же начинает Елена. — Княжеской охоте? — хмурится Ирхма: «Не о соколиной же она…» — На купала знаешь же, что юноши догоняют девиц? А те убегают, но почти всегда сговариваются с тем, кто их поймает? — Ну да, — кивает ведьма, припоминая подобный обряд в яви. — Но князьям негоже среди холопов бегать, — едва заметно усмехается Прекрасная, — а развлечься хочется, тем паче пойманные симпатичные молодцы или девицы после погони дюже слаще на ложе. Ирхма хмурится и спустя секунду ее лицо приобретает жесткое выражение — она понимает все, и жилистые пальцы на мгновение с силой сжимаются на покрывале, скрывая нахлынувшую волну ярости. — Я случайно туда попала. Звучит глупо, знаю… Передавала всякое лекарское ко двору, а меня и взяли под локоть, мол, хороша лицом. Елена прикрывает глаза, невольно погружаясь в воспоминание, что как ни хоронилось — все равно жило. Она уже почти выбилась из сил, снега не сошли, и бежать по лесу тяжело, эту гонку заведомо невозможно выиграть, лишь подразнить и распалить тех, кто дышит в спину. Под ноги попадается коряга, она спотыкается, улетая носом вперед. Лицо щиплет от холода, запястья царапает наст. Елена поднимает голову, убирая взлохмаченные пряди. Впереди мелькает чья-та стремительно удаляющаяся спина, судя по всему, юношеская. Чертыхнувшись, девушка переворачивается на спину, замирая. Над ней стоит широкоплечий рыжеволосый мужчина. Карие глаза оценивающе скользят с головы до пят, останавливаются на заалевших щеках и вздымающейся груди. — А ты тоже ничего, — хмыкает он, легким движением вытягивая ее из сугроба, — Красивая. — Три дня все это длилось, сначала охота, потом пир… А после выдали меха, украшения…золота немного. Это вообще за честь считается, поучаствовать в таком, удачей. Но я… — слезы вновь начинают течь по бледным щекам, — Я не знаю, почему не выпила вовремя трав. Я ведь знала, какие, чтобы не было последствий… Но все мысли все время путались, даже не подумала об этом. А пока возвращалась домой …мама ждала меня, но сердце не выдержало. Ирхма слушает молча, терпеливо, и только потемневшие до мрачнейшей темноты глаза выдают ее отношение к рассказу Прекрасной. — Все соседи догадывались, что произошло. Не то чтобы осуждали, но косились, знаешь… — алые губы искажаются в глубокой и печальной улыбке, — Я ушла из нашей деревни, выкупила избу в отдалении. Думаю, не будь у меня ребенка…было бы тяжелее, — наконец она поднимает глаза к Ирхме, обнажая решительный и раненый взгляд, — Ваня — это все, что у меня есть. Я должна защитить его, но я…я даже не уверена, что правильно сделала, когда забрала его сюда. — Он сильно к тебе привязан, — отвечает та, сразу ощущая жгучее раздражение за сдержанность этой реплики. Она не понимала этих отношений — с прошлой ведьмой Пустоты ее связывали в лучшем случае отношения наставницы и ученицы, совсем не материнские, полные строгости и отстранённого надзора. И вообще с этим ребенком Ирхме было трудно, впрочем, как и ему с ней. — Я не знаю, что было бы правильней…причинить ему боль сейчас, исчезнув из жизни раз и навсегда, оставив в яви сиротой, зато без клейма матери-ведьмы… Но он так плакал, и я просто не смогла уйти… Быть может, я просто плохая мать. Малодушная, слабая сердцем…потакающая себе, — вздыхает Елена, — Я слабая, — едва слышно добавляет она. «Ты прекрасная», — рвется с уст Ирхмы, но одергивает себя, с отчаянием думая о том, что быть может, не далече ушла от тех мужчин. — Останься на ночь, — шепчет она, не желая отпускать Елену из своих рук, оставлять один на один со своим широким и привольным, но вместе с тем пустым домом, — Просто. Утро вечера мудренее. Елена коротко кивает, прикрывая было глаза, но почти сразу встрепенувшись, пытается подняться. — Но мне надо сначала уложить Ваню. — Я уложу, — уверенно произносит Ирхма, мягко поглаживая плечо, призывая лечь обратно. Поколебавшись, Елена кивает, ощущая себя слишком разбитой, чтобы быстро собраться и показаться на глаза сыну с должным спокойствием. Кто-кто, а Ваня точно не должен видеть ее такой — заплаканной, сломленной, с потухшим взором. Ирхма же с роду ни одно дитя не укладывала спать, но ничего, справится. Она находит Ивана сидящим в кровати в обнимку с тряпичной игрушкой-стригушкой. — А где мама? — встревоженно произносит мальчик, окидывая ее распахнутым взором голубых глаз. Как и у Елены — два бездонных озера. — Все в порядке. Просто устала, ей надо отдохнуть. Ваня коротко кивает. Обычно, на ночь он всегда обменивался с мамой впечатлениями за день, Елена ласково перебирала его волосы, напевая колыбельную, пока он не засыпал в ее объятьях. Но возвышающая, высокая и жилистая темная фигура едва ли выглядит в его глазах претенденткой на теплое общение. Он не капризничает и не канючит, хотя, в груди неприятно щиплет — молча натягивает одеяло, поворачиваясь лицом к стене. Ирхма, ощущая повисшее в воздухе разочарование ребенка, с трудом представляет, что стоит сделать. — Пить хочешь? — спрашивает она, устроившись на самом краю кровати. Она думает было протянуть ладонь, погладить мальчика по спине, но, преисполненная неловкости, не решается сделать этого. Ваня отрицательно качает головой, и, поколебавшись еще несколько мгновений, Ирхма, подоткнув одеяло, поднимается на ноги, осторожно выходя прочь. Когда она возвращается в свою комнату, Елена, утомленная переживаниями и слезами, уже погрузилась в тревожную дрему. «Я так хочу, чтобы ты мне поверила», — со щемящей горечью в сердце думает Ирхма, осторожно опускаясь рядом, — «Чтобы позволила позаботиться о себе…». Не тревожа спящую рвущимся из груди тяжелым вздохом, она накрывает ведьму покрывалом, после позволяя себе обнять хрупкую фигуру, уткнувшись носом в плечо, закутанное золотыми локонами.