До безопасных крыш

На улице зыбко, с самого утра идёт противный мелкий передождь-недоливень. Юра дожёвывает пирожок с яблоком из буфета.   – Сегодняшний день надо просто пережить, – вызывающе жизнерадостно говорит Костя.   – Да.   В последнее время вся жизнь витает в вакууме, когда вроде и остыли уже, переболели ссорой, а вроде и дышится теперь через раз.   Красноярск стоит в комнате отдыха, опирается о кромку стола и лениво листает экран телефона. Отвлекается на шум, когда Юра, шурша штанишками, проходит мимо. Крас вздёргивает брови и смотрит на него, как на говно. Юра бы рад ответить ещё более злобным взглядом, но день только начался, а его уже ничего не ебёт.   Эти новые офисные помещения с модными бежевыми интерьерами и цветовыми акцентами в виде авангардных картин загоняют в ещё большую тоску, чем привычный блёклый советский шик. Он плюхается на своё место и не понимает, всегда ли здесь стоял такой неудобный круглый стол. За таким не спрячешься, приходится сидеть у всех на виду. Юра пустым взглядом рассматривает бутылочку «Красного ключа», которую любезно поставили перед ним, по приколу пытается вызубрить про себя надписи на этикетке.   Под рукой лежит чистый белый лист, который он методично заштриховывает, начиная с самого края. Работа уже кипит, но он не вслушивается и не разбирает, о чём конкретно идёт речь на собрании. Сначала Юра думает, что ему всё равно потом перескажут, а потом вспоминает, что может быть и нет.   – Можно я к тебе в сумку положу номерок? – просит Аня, откидываясь назад на соседнем стуле.   – Хорошо.   Он берёт её жетончик из гардероба, зачем-то продевает в дырку палец. Проходит полчаса или больше, когда Юра впервые отрывает взгляд от стола, сходу напарываясь на гадкий отстранённо-изучающий взгляд, который всегда ненавидел. Поскольку Краса вставляет от всего пидорского, он не может, не хочет и не старается выглядеть как кто-то, у кого можно заподозрить наличие члена в штанах. Вот и сейчас сидит весь холёный, машинально гладит пальцем край высокого чёрного ворота водолазки. Тошнит.   Но большей части сознания Юры прямо сейчас всё-таки поебать, поэтому он не подаёт вида. Откуда ему знать, в каких таких облаках витают пидорасы, раз в эти облака не впускают нормальных людей.   Как он понимает позже, очень зря не знает. Этот уродец каким-то образом вылавливает его после совещания, несёт хуйню про Костю, как будто пытаясь параллельно по своим крысиным базам пробить что-то интересное.   – Блин, почему я не замечал, что глава твоего округа весьма... весьма?   В какой момент Крас решил, что они подружки? Юра машинально хочет его послать. Благо прошивка, настроенная на словесную пальбу по всем хуесосам, ему позволяет.   – Лапы свои извращённые подальше от него держи.   Этот гад же явно не от балды решил с ним заговорить. Крас питается нападками и оскорблениями, всасывает всё в себя, как мутную воду в слив душа. Юра долгое время думал, что его просто так же сильно недолюбливают в ответ. Потом понял, что искренняя многолетняя неприязнь – это изначально только его затея. Красноярск на этот фарс поддаётся осознанно, потому что ему скучно. В этом вся его соль, вся мотивация. Насколько явные изменения претерпевают его отношения с друзьями, если даже этот заметить успел? Внутри делается очень гадко. Крас своего добивается.   Добивается и собирается уходить, уже высматривая кого-то в толпе, как будто главная цель их встречи достигнута. Для него-то оно может и так, только он забывает учесть, что на этот раз Юра действительно хочет сделать всё, чтобы Енисейский не ушёл целеньким. Красноярск – их местный вестник апокалипсиса. Он не приходит с добрыми намерениями. Если так, то почему Юре одному должно быть плохо? Он только по жестам успевает понять, когда Красу становится скучно и не позволяет ему оставить за собой последнее слово. Это срабатывает, потому что от раздраконенного Енисейского невозможно избавиться: он никогда не приходит с добрыми намерениями, но и не уходит, пока не договорит.   – Чего язык в жопу засунул?   – У небезызвестной троицы, кажется, какие-то проблемы между собой. Как жаль. Хочешь, обсудим?   Ну конечно. Ещё бы эта падкая на грязь сука не заметила такое благодатное поле для новых издевательств. Юра спрашивает в спину:   – Тебе обязательно всегда быть таким?   Крас поворачивается обратно, пробегая по его лицу коротким удивлённым взглядом и задумчиво размыкает губы.   – Каким?   Театр одного актёра. Стоить отдать должное его таланту всегда оставаться показушным и фальшивым: Юра в душе не ебёт, как ошпарить такого всерьёз.   – У Костика, – предупредительно мурчит Крас, – судя по виду начнётся тахикардия, если ему придётся снова убирать за тобой беспорядок.   Тяжело поверить, что этот диалог реально имеет место быть. Буквально, он вряд ли завтра вспомнит, о чём этот идиот пиздел. Внутри стынет и костенеет желчь намного большая, чем та, на которую Крас пытается его пробить.   – Если сейчас тебе что-нибудь отшибу, придётся ему убрать ещё раз, не развалится.   В любом случае, сторонние мысли уходят на второй план, когда Енисейский открывает рот и говорит это.   – Звучишь, как плохой друг.   Первой реакцией становится отрешённое, но с каждой секундой подступающее все ближе желание разбить ему лицо. А потом Юра думает: наконец кто-то это сказал. У Краса омерзительно живая мимика в такие моменты, как будто ссоры на грани драки его и правда подпитывают, а не утомляют.   И Юра впервые в жизни смотрит на него совершенно новыми глазами. Вау, отрешённо и охуевше думает он, ты затираешь мне про плохих друзей. Ты. Смаргивает с глаз ахуй. Затираешь мне. Заинтересованно поворачивается к собеседнику. Про плохих друзей.   Звучишь, как плохой друг, высирает Красноярск, потому что уже успел порыться в его мозгах своими гладко выпиленными коготками и выцепил самую болючую занозу. Если он так сказал, то может, ещё что-то заметил? Может, замечал это в Юре ещё тогда, когда они по воле случая встретились летом? А он уже был плохим другом, когда отвечал на нудные письма, адресованные Косте, когда ждал его после работы, когда прятал от него таблетки и глушил рядом с ним подступающий кашель, когда вместо того, чтобы нормально поинтересоваться у друга, чем он так расстроен, загружал его своей личной драмой?   За спиной у Краса удобно маячит фигура его недопротеже. Юра говорит то, о чём потом будет немножко жалеть.   – На нас уже столица твоя палит. Будь хорошим другом, пожалей ребёнка или доведи его до слёз, как умеешь, мне в целом похуй.   Открывает новые грани своей личности, пусть это называется так. Раскрывает своего персонажа в этой ебанутой гаче. Крас улыбается шире.   – Ты своих не пожалел.   Новосибирск обеспокоенно смотрит в спину дефективного, а дефективному на это блистательно поебать. Дефективный всех этих косых взглядов, наверно, даже не удосужился заметить.   Юра отравленно комментирует:   – Может, правда рановато было пацану соглашаться на такую должность, раз даже своих псов цепных удержать до сих пор не научился.   В каком бы разгорячённом споре не участвовал Юра, он не задевает тех, кто не делал ему ничего плохого. Новосибирск ему ничего плохого не делал. Такая манера скорее свойственна тому, кто сейчас стоит перед ним – вот кто точно границ не видит – но не Юре. Данис его не такому учил. Только в моменте он этого не выкупает, не до этого ему. Вроде бы и не сказал по итогу ничего совсем плохого, ну подумаешь, намекнул, что Коленька на свою должность не тянет. Обосрать-то он пытался его подсоса, причём за дело.   В лице этого подсоса по-прежнему нет ни следа привязанности и желания защитить кого-то, кроме себя. Он прямо сейчас может развернуться и сказать своему младшенькому, что трава была бы зеленее, если бы тот не появился на свет, и ему не придётся для этого придумывать новый фасад. Но он поступает по-другому.   Крас не становится человечнее, когда цедит хлёстким, пропитанным не придуманной злобой тоном:   – Да весь ваш округ в его годы крапиву палкой бил и коров пас, уёбище.   Юра замолкает оторопело, потому что не знает, что сказать. И маховик раскручивается до такой степени, что становится ясно: на этот раз они зашли намного дальше, чем могут себе позволить. Он не помнит, что говорит потом, смутно воспринимает всё, что говорят ему, но соприкосновение кулака с вылизанным природой лицом дефективного ощущается сакральнее, чем «отче наш».   – Не следишь за словами, потому что думаешь, что тебя нельзя напугать? Думаешь, ты ебать какой сложный? Ты такой пиздабол, Крас.   Он добавил только что проблем Косте, но уже ничего не поделать.   Юра трясёт несопротивляющееся тело за ворот. Крас не кривится от боли и не пытается вырваться, а только улыбается кроваво. Выглядит, как чудовище, которое питается болью и как будто ему в сущности похуй, чужую жрать или свою.   –...смотри, – по больному восторженно щебечет Крас, – сначала нужно оторвать мне голову.   Вот прямо настолько похуй. Чего, блять?   Коля молниеносно оказывается за спиной у дефективного и вперяется в Юру таким леденящим взглядом, словно правда верит, что этот уёбок получил не по заслугам... или понимает, но ему всё равно. Дефективный, внезапно поймавший сумашедшинку, присутствие своего младшего даже не замечает. За спиной Коли настороженно замирает Томск, не успевший донести до рта стаканчик кофе. Он приподнимает брови в знаке сдержанного удивления, а глазами неприкрыто препарирует руки, сжавшиеся на вороте своего заносчивого коллеги.   Крас привык всем своим видом показывать, что дома у него нет никого своего и даже не подозревает, что за его спиной вся Сибирь сейчас скалит на Юру зубы. Забавно.   – Вы заебали оба, – говорит Костя уже без налёта учтивости перед далёкими друзьями из другого округа, когда их с Красом отцепляют друг от друга, как заигравшихся котят. – Поедем, проветритесь.   А ему даже возразить нечем. Юре интересно, станет ли друг ещё хотя бы раз его защищать. Всё то время, когда они сидят в непрогревшемся минивэне и мчат в неизвестном направлении, Костя молчит с неестественно сильно поджатой челюстью и почему-то не выглядит радостным. Он же сам в августе сталкивал Юру с этим упырём, чтобы от него самого отъебались, вот Юра и отъебался, в чём проблема? От этих гнилых мыслей ломает так, как не доломало часом ранее. Аня упрямо пытается поймать его взгляд, но на неё он не смотрит сознательно: стыдно.   Мерзко от всей ситуации. Дефективный сидит у окна, разглядывает пейзажи, ватку прикладывает к носу и куксится так, будто не за дело получил. Внутри от этой картины разливается мрачное удовлетворение: хорошо, что хотя бы навалять успел.   Когда машина останавливается, Юра выходит из неё, как на эшафот, но не выдавливает из себя ни слова. Воздух густой и тяжёлый, промораживает голову насквозь. Каждый раз, когда его ругал Данис, он незаметно старался дышать глубже, чтобы заставить голос звучать ровнее на случай, если с него потом спросят. Данис давно уже его не отчитывает, а от привычки избавиться так и не вышло. Всё-таки одного лишнего слова от чьих угодно уст сейчас будет достаточно, чтобы снова взорваться.   Коля как будто мысли читает и прохладно оповещает их о планах.   – Через полчаса приедем забрать вас. Может быть. А пока подумайте, пожалуйста, оба о том, –   Енисейский выползает из салона и звонко захлопывает дверь до того, как у Юры получается дослушать, о чём просил подумать Новосибирск. Это наглядный сигнал: пробный период ответственного взрослого закончился. Коля за стеклом сигнал считывает верно и смиренно отворачивается.   Как по заказу сплошным мутным полотном начинает лить ливень. Красноярск в своём общипанном пальтишке сразу бежит в магазин, а Юра туда не хочет. Под прозрачным козырьком на скрипучей скамейке ему сидится лучше. Голова болит, по ушам бьёт неровная дробь капелек, скатывающихся с пластика, как слёзы.   Юра все эти месяцы пытался притворяться перед самим собой, что всё как прежде. Костя сразу принимает новое положение вещей и то, с какой лёгкостью ему это удаётся, вымораживает. Аня каждые выходные предлагает приехать к нему в гости, а запас стоящих отговорок уже иссякает. Она всё равно продолжает к нему тянуться, а он не понимает, почему не может пойти ей на встречу сейчас, когда все самые страшные кошмары начали сбываться по его же вине.   Юра не может позволить им быть рядом, потому что всего просто слишком много. А оставаться в одиночестве дико не привык – телевизор дома всё ещё играет с утра до ночи, трукрайм подкасты на ютубе крутятся по третьему кругу, а музыка в наушниках всегда с собой, даже если надо просто вынести мусор. Только их это никогда не заменит.   Он ненавидит тишину, но топчется в ней и мёрзнет, как в капкане, не двигается только из-за того, что кому-то придётся в этом капкане сидеть, чтобы всех троих не зацепило. Вероятно, и Костя, и Аня в нём уже побывали, а Юре вот везло не знать, каково это вообще – когда то, что значило для тебя так много, рушится на глазах, как спичечный домик.   Стоит ливню уняться, а ветру стихнуть, вокруг становится тише на пару децибеллов и болезненнее на сотню киловатт, как будто он весь обмотан неисправными проводами, непрерывно пускающими под кожу ток.   – Хорошо ты меня разукрасил, конечно.   Красноярск стоит совсем рядом, греет руки в карманах своего тонюсенького пальто. Как будто не в Сибири жил всю жизнь, а в Гаграх, ей-богу. Жалко смотреть. У него немного припухла губа и нос кажется более розовым, чем обычно. Ничего впечатляющего.   – Да тебе почти не досталось, не жалуйся, – вяло упрекает Юра. – Хорошо, если хотя бы синяк будет, но даже он заживёт, как на собаке.   – А я не жалуюсь.   – Надеюсь, ты доволен. Мы сидим здесь в первую очередь по твоей вине.   – Доволен? – Крас едва заметно распахивает глаза, словно впрямь удивляется. – Нет, мне всё равно.   Ай, точно, его упущение. Опять забыл.   Юра крепче сжимает ладонь в кулак, начиная мысленный отчёт до десяти. Енисейский не говорит, что их бы здесь не было, если бы кое-кто не распускал руки и Юра рад хотя бы этой мелочи. По крайней мере, они оба понимают, что в их конфликтах неуместно искать виноватых, потому что при удобном случае каждый подольёт масло в огонь. Прерывает его на цифре восемь всё тот же надоедливый голос, искрящий током, как сломанный электротрансформатор.   – Только каши тебе побольше есть нужно, а то выглядишь, как палка. И бьёшь соответствующе.   – Кто бы говорил.   Они опять начинают спорить о том, нужно ли теперь ехать в аэропорт самостоятельно или лучше остаться и досидеть положенное время. Красноярск как всегда его драконит, а потом довольный отчаливает на перекур. Юра идёт следом.   Юра идёт следом, потому что и злые искры в этом нервотрёпочном голосе, и чужая невыносимая компания, и то сардоническое «звучишь, как плохой друг» – это всё ещё лучше, чем сплошная, нерушимая тишина. Сюрреалистичный налёт происходящего не позволяет зацепиться за детали, потому что картина в целом дикая. Красноярск носками ботинок опасно упирается в маленькую лужу. Асфальт под ним не проедает насквозь радиоактивными пятнами, что удивительно. Юра правда не знает – как так можно?   Он запоздало вспоминает, что всё своё добро оставил в сумке, а сумка лежит в минивэне. Крас отсутствующим взглядом провожает редкие машины на дороге. Ну не просить же у этого придурошного прикурить, себе дороже будет.   И чё ему, типа, интересно так? Доводить коллег до состояния истерики, портить чью-то работу, портить чью-то репутацию, портить день девчонки на ресепшене, чтобы она вечером ревела от того, как устала от такой жизни, чтобы потом стоять одному и мокнуть с таким лицом, будто полупустая трасса – это лучший вид, который он, мать его, созерцал?   – Ты такой, блять, странный.   Юра мысленно весь кукожится в беспорядочный комок. Не сразу осознаёт, что его голос прозвучал слишком тихо и благополучно услышан не был.   Ровно через секунду Енисейский слегка поворачивается к нему, смотрит хитрым прищуром и язвительно спрашивает, не собираются ли они воспользоваться советом известного знатока межличностных отношений Николая и поговорить о случившемся, а Юра только из одного предложения выводит как минимум два посыла на три красивые буквы в адрес их младшего соратника.   Красноярск всегда умел вынюхивать следы чужой боли с любых плоскостей. Это ещё один его талант. Оттого и получал такую яркую реакцию, это сейчас Юра одновременно озадачен, огорошен и обречён, а сил на пикировки не остаётся совсем.   Николай вот предпринял попытку их отчитать, как школьников. А может, зря они не дослушали. Может, Юре интересно было узнать, что этот микроб им скажет. Ещё бы только на ковёр к директору России отправить его под ручку с Енисейским для профилактики. У Краса сейчас такое лицо, как будто за глазами у него ни одна мысль не проскакивает, но это ложь. Он метаиронично хлопает ресницами и шмыгает носом. Молчит, но Юра представляет, как он мысленно коверкает причитания своей столицы: ну как же так, Юр? Неужели мы даже не поговорим? Вообще ничего не обсудим? Даже если...   – Даже если в награду твоя зазноба назовёт тебя хорошим мальчиком?   Ну вот опять. Юра готов поспорить, что он даже не старался. Не понятно до конца, что именно Крас вкладывал в своё больное «оторви мне голову», но вдруг вспоминается, как сибиреязвенные за его подпорченное личико метафорично проделали с Юрой всё, о чём этот ебанутый грезил. Будь они с Красом приятелями, он бы попросил обратить на это внимание, но они не приятели.   – А тебя когда-нибудь называли хорошим мальчиком? – Язвит Юра, потому что он такой же уёбок и ему тоже хочется примерить, куда бить в следующий раз. Внутренности сворачиваются в забродившую кашицу от ужаса только после того, как Красноярск смачно давится дымом.   В ответ стрелой летит злачная шутка про Даниса. Юра старается защитить честь брата как может, лишь бы у дефективного вектор внимания не сместился в сторону пидорских шуток. Курить хочется до трясучки. Кто его за язык тянул?   Пачка с красной каёмочкой несильно бьётся о грудь, Он успевает поймать её машинально. Енисейский тянет к нему зажигалку и чуть не опаляет ресницы, зажав кнопку в опасной близости от лица. Глазами божится, что не специально, но кому он пиздит?   Когда Юра говорит, что Енисейский – конченая гнида, змея подколодная и ошибка природы, он имеет это в виду. Когда Енисейский назвал Юру плохим другом, ему было всё равно, так ли это на самом деле, он просто хотел его ранить. А теперь стоит у автотрассы, делая вид, что не дрожит от холода.   В магазине Юра наспех скидывает с себя куртку и бросает, не глядя, в Краса.   – Если посадишь хотя бы одно пятно или прожжёшь мне рукав, я тебе такой счёт выставлю, всю жизнь расплачиваться будешь.   От притока прохладного воздуха к спине и груди становится легче дышать. Ему, в отличие от некоторых, не нравится быть бессердечным, он не такой. Куртка очень удачно прилетает в бесящую ебучку, намертво её собой закрывая. Ну наконец-то. Юре совсем не хочется видеть его лицо в этот момент.   Больше они не разговаривают.   Ипподромы, беседы с местной гопотой на лавочке, пидорские завывания в наушниках, штурм соцсетей. Теперь к списку добавляется пребывание на незнакомой заправке с человеком, от которого хочется держаться на расстоянии пушечного выстрела, а не бытовой поножовщины, как получается в итоге каждый раз. Костя не от балды соврал тогда про то, что Красноярска на конференции не будет и натравил его на Юрино информационное поле тоже не просто так. Лучший друг хорошо знает обо всех его главных триггерах. Может, Юра зря обижался: за такой подгон надо не ругать, а благодарить. Сегодня дефективный доказал, что он полезнее лошадок.   Через минут сорок на улице слышатся знакомые голоса. Когда Юра уже стоит в шаге от выхода, его сухо останавливают:   – Подожди.   Секунду он вслушивается в забавные звуки шебуршания ткани, а потом на плечи опускается мягкое облако родной демисезонной синтетики. Юра оборачивается заторможенно, но Крас уже во всеоружии – на тебе и блядотный взгляд, и упрямая поджатость губ. Ещё и предупреждает с тошнотворно отыгранной вежливостью:   – Если не придержишь, упадёт в лужу.   А Юре очень хочется сказать, что он сам сейчас барахтается примерно там же, вдруг ему сделают подарок на прощание, перекрестят рану раной покрепче. Но у Краса уголки губ поднимаются в незаконченном эскизе ободрительной улыбки, поэтому Юра молчит.   Он выходит на улицу прямо так, в легко накинутой на плечи куртке. Вечер начинает ощущаться как-то иначе. Может быть, тяжесть, грудой камней бултыхающаяся в желудке, наконец, осела. Может быть, птицы запели по-другому, другие песни, на другой тональности.   – Почему ты улыбался, когда я тебя ударил?   – Чего? Не могло такого быть.   На улице Юра показывает Косте пальцем на вечерние звёзды с простодушным «бля, красиво» так, будто ничего страшного никогда не происходило. А когда этот бесконечный день заканчивается, он находит себя разморенным под душем и всё кажется сном. Сверху льёт обжигающим кипятком, плечи горят и краснеют, а очертания комнаты теряются в тёплой паровой завесе. Он вылезает из душа, когда заранее подогретую еду из доставки уже надо греть по второму кругу, но планеты больше не пылают и это здорово, правда здорово.   Мертвецкий покой.

 * * *

  Аня сегодня в простом белом кардигане и удобных мягких штанишках, но как всегда выглядит так, будто только что спустилась с небес. От лёгкого цветочного шлейфа её духов предсказуемо замирает сердце. Юру то и дело подмывает спросить, не устала ли она быть такой красивой. Он любуется милой улыбкой и не понимает, как вообще посмел усомниться в её искренности.   В конце концов приходит осознание, что морозить её и дальше будет совсем по-скотски. Хоть с признания Ани прошло достаточно времени, Юра прекрасно чувствует её замешательство. Наверняка она ждала, что он возьмёт на себя ответственность и сделает нормальные первые шаги, а он тут... раскис, получается. Поэтому Юра пытается исправиться изо всех сил и приезжает в Пермь на все выходные.   – Тебе что, не понравилось мороженое? – грустно спрашивают с противоположной стороны столика.   Юра глупо моргает и чувствует, как душа возвращается обратно в бренный мир.   – А?   Аня выглядит так, будто уже очень долго пытается до него достучаться. Становится неловко.   Да, бытность преданного пса под дверью ему подходила больше. Надо бы уже переформатировать затравленную тоску внутри во что-то хотя бы от силы жизнеспособное, но Юра не понимает, с какой стороны лучше подобраться. Последнее, что он хочет – чтобы Ане было с ним некомфортно, но она сидит и копается ложкой в своём мороженом, а на него даже не смотрит.   – Да заебись всё, не парься, – говорит Юра, потому что ему обязательно нужно успокоить то ли её, то ли себя. Какой же он нелепый. Хоть бы со временем стало лучше.   Аня не собирается облегчать ему жизнь, раз решает сменить тему, случайно выбирая именно ту, которая окончательно похерит его настроение.   – Тебе вчера звонил Данис?   Юра вздыхает, смотрит на свои колени и касается пальцами переносицы. Отводит руку как только вспоминает, чей вкипевший намертво в память жест неосознанно собирался повторить.   – Ага. Почти сразу после того, как ты легла спать.   Аня качает головой, долго молчит, а потом вдруг обеспокоенно спрашивает:   – Он тебя достаёт?   От неожиданного вопроса у Юры случайно повышается голос и брови ползут вверх.   – Что? Нет, конечно!   На самом деле ему каждый раз обидно, когда кто-то начинает говорить о его брате, как о диком звере. От маньяческой моды Данис уже давно и успешно отошёл, да и как бы то ни было, не от хорошей же жизни таким когда-то заделался. Кто из городов вообще может похвастаться тем, что был белым и пушистым с самого первого дня своего существования? Все белые и пушистые давно лежат развалинами под землёй и питают минералами литосферу – их сожрали первыми. Не говоря уже о том, что большинству не светила даже такая участь.   Или Аня забыла, как они из Кости в девяностых вдвоём вытравливали дух психопатичного бабайки?   Тем более это Данис, который очень много где на Южном Урале может чувствовать себя как дома. Как бы ни размазывали его по стенке моментами не очень приятные аспекты воспитания брата, где-то глубоко внутри всё ещё сидит яростная фанатка, и эта фанатка иногда прорывается наружу. Хоть и намного реже, чем раньше.   Очевидно, он был слишком громким. Классно, теперь на него оглядываются люди с соседнего столика. Юра подуспокаивается и растекается на кресле небольшой утомившейся лужицей.   – Просто спрашивал как дела, почему не звоню, когда приеду в гости и так далее.   Аня сострадающе вздыхает и замолкает. Она снова заговаривает с грустной улыбкой на губах, когда проходит пара минут молчания.   – Помню, как поджилки тряслись каждый раз, когда слышала это его «кустым».   «У меня тоже», мрачно думает Юра, но вслух ничего не говорит. Не хочется терять такой солнечный день из-за тревожных разговоров о прошлом, только Аня не унимается. Блин, может купить ей ещё мороженого и сводить на Хаяо Миядзаки?   – Никогда не забуду, как он отчитал тебя по первое число за венок на голове.   От нахлынувших воспоминаний Юра хихикает и закатывает глаза.   – Тоже мне, нашла что вспомнить. Нормальным же человеком вырос, какая разница?   Наверное, одной этой фразой можно описать всё, что он чувствует, когда вспоминает о своём детстве. Подумаешь, не давали ему выйти на улицу пока не отыграет на курае приличную мелодию. Зато можно хвастаться, что успешно окончил самую суровую консерваторию на свете и теперь ничего уже не боится. Юра не может прикинуть, перед кем вообще ему могло бы взбрести в голову козырять такими картами.   – Мне не кажется, что это мелочь. Он был слишком строг с тобой –   – Но он был прав. Брат просто хотел воспитать из меня достойного мужчину, а зачем пацанёнку веник на башке? Я же не девчонка и не какой-нибудь сладкий апельсинчик, как Романов.   Аня смотрит ему в глаза, хмурит брови, прижимает хрупкую ладонь к груди, как если бы у неё болело сердце.   – Затем, что я сделала его для тебя?   Юра в ту же секунду сдувается, пораженно опуская глаза. Смеяться больше не хочется. Он заново переживает то воспоминание, но на этот раз со стороны Ани. Внезапно становится горько и стыдно. Если бы он знал, что для неё это так важно, может быть, Данису пришлось бы ещё пару раз его прижучить.   – Прости.   Тем же вечером он лежит на её прохладной постели, разморённый пряным запахом разгорающегося ноября с приоткрытого окна. Думает, как обычно, о Катюше и Анечке. Юра за долгие годы привык склеивать их союз дурацкими шутками и своей неприхотливой простотой. Достаточно резкий и языкастый для Кости, чтобы рубить правду и давать ту поддержку, в которой друг нуждается, когда Аня бы предпочла отмолчаться. В меру открытый и чувствительный где надо, чтобы Аня смогла излить свою душу, если Костя не сможет в полной мере отразить свои мысли в словах.   Это не только трогательно, но и больно. Каждый из них по отдельности – цельный осколок, а Юра без привязки к близким целым себе совсем не кажется.   Он переворачивается на бок, сминает простынь в руке. Закрывает глаза, чтобы ничего перед собой не видеть. С улицы хорошо слышно жужжащий гул проезжающих машин и чьи-то редкие окрики. С тех самых пор, когда города совсем разрослись, став такими, какими их видят сейчас, ему всегда было неуютно от этих звуков. За пределами окна кипит точно такая же жизнь, только он не вольётся в неё самостоятельно. Если так подумать, то все они рискуют нарваться на одиночество намного сильнее, чем обычные люди. У всех есть устоявшийся за века круг знакомых лиц и все предпочитают вариться среди своих, даже у надоевшего Енисейского, сколько бы тот не отпирался. Если выбьет из этого круга – будешь очень долго барахтаться один, так говорил Данис. Такой же вывод сложился из личного почти трехсотлетнего опыта.   Но Юре здесь стало так тесно. Как с этим бороться? Он жалеет о том, что никогда не пытался вырваться из цепкого круга, чтобы просто посмотреть – что там, за ним? Подглядеть одним глазком, а потом сразу юркнуть домой, вернуться к себе и больше никогда не захотеть исчезнуть.   Снаружи и правда настолько опасно? Кажется, да. Но отсутствие любых болезненных напоминаний о собственной боли подпекало бы раны. Юра незаметно проваливается в сон, случайно засасывая в него все незаконченные мысли. Ему снится жухлая трава и одуряющая свежесть, от которой здорово сносит голову. Ему снится, как сносится голова.