Школьные годы чудесные

Прошёл обычный день: Обанаю опять было скучно, он снова никого не слушал, и учитель в который раз говорил, что он отвратителен; несносный Игуро все так же утыкался взглядом в книгу. Зато он был тихим и ни с кем не подрался. Хороший день. Хороший и в том, что вечером с собою оказался зонтик. Дождь закапал быстро и уж разыгрался до того, что вдалеке виделась сплошная мутно-белая стена. Хорошо, что удастся не намочить портфель – в нем тетрадки. Оставалось лишь прийти домой без приключений. Белесая стена становилась все незаметнее, в ней проявлялись крыши домов, тротуар, согнутый, словно из хираганы, фонарь, окна, какая-то девочка, узорчатый забор, серые-серые облака и ещё… Так, стоп. Девочка? Присмотревшись, понял: и правда девочка. Низенькая, наверно, чуть помладше его самого. Почему-то без зонта, и даже никуда не идёт. Странная. Непонятная. И сам он почувствовал себя странно, потому что возмутительно сильно захотелось к ней подойти. Без приключений. А она ведь простудится… Надо быть незаметным, как змея. Простудится и умрёт, а я не буду знать, куда нести цветы. Цветы? Обанай колебался. Поправил маску на лице. А потом взял и подошёл. И поднял зонтик. Вот так. Может, ему не хотелось покупать хризантемы. Или гвоздики. И лилии. Девочка была чудна‌я, с головы до пят розовая: туфельки, юбка, бантик на воротнике и большой, огромный бант в волосах, из-за которого она казалась выше, – зелёно-розовых. С большим-большим лиловатым рюкзаком. Промокшая до нитки. И глаза красные. В смысле, обычно зелёные, но вот тогда красные. — Почему ты плачешь? Странная незнакомка принялась рыдать сильнее. После еще одного потока слез и сбивчивого объяснения Обанай узнал, что девочка потерялась: «телефон сел, никого нет, зонта нет…» Да, горе вселенского масштаба. Плакса. Хорошо, хоть адрес помнила. Если быть рыцарем, то до конца. Игуро довёл ̶д̶а̶м̶у̶ плаксу в беде до дома. И сразу об этом пожалел. Еле ноги унёс от благодарности ̶к̶о̶р̶о̶л̶е̶в̶ы̶ её матери, успев лишь бросить: «Забудьте обо мне». Конечно, никто про него не забыл.

——————

Их маленькая сказка продолжается. Судьба вообще хороша в сочинительстве. Судите сами: рыцарь и девочка в розовом ходят в одну школу. Спасибо, что не одноклассники. Они не замечали друг друга до одного рокового дня… Будет прекрасно, если больше не заметят. Все их новые встречи случайны. Были бы, если б судьба не бросала все на полпути. Однажды Игуро спотыкается о шнурки и готовится к боли — его ловят на удивление сильные, в разноцветных браслетиках руки. «О, привет». Девчонка исчезает. Он проливает чай на книгу — силачка уже здесь с платочком наготове. Она не дает оправиться от изумления, вытирает пятно и убегает. «Кстати, я Мицури». Становится немного жарко — Игуро секундно обмахивают какой-то брошюркой. День за днем. Мицури оставляет ему кексы на столе, если он забыл завтрак. Подсказывает, какую книгу лучше взять в библиотеке. Она советует, что подарить сенсею на день рождения. «Плакса» пытается наблюдать за ним из-за угла, окна, да любой щели. Незаметно, ага. Её банты мелькают то там, то тут. У Игуро закончилась тетрадь. Стоит ему потянуться к портфелю, как вдруг… — Листочек? Ладно, не вдруг. Он к этому почти готов. Обанай вскакивает с места и оборачивается: — Почему ты все время оказываешься рядом? Ты что, следишь за мной? — Н-нет! — вскрикивает Мицури, и становится отчего-то стыдно. — Конечно не слежу. Просто... — её лицо почти сливается с волосами, — мне просто нравится на тебя смотреть. — Обанай резко вдыхает, чтобы ответить, и слышит: И ты тоже... нравишься. Игуро застывает с приоткрытым ртом. Мицури краснеет ещё сильнее, хотя кажется, что это невозможно. Всё это невозможно. Он не может никому нравиться. Она ему не нравится. Но она не шутит. Что там делают змеи при испуге? Жалят? Если Мицури обидеть, она будет плакать... — А ещё мне нравятся танцы, блинчики и коты. И кошки. Ну, пока, Игуро-кун.

——————

Забавно, как они меняются ролями. Не то чтобы Обанай сам ищет Мицури, нет. Ему просто случается проходить мимо. Мицури смеется чаще, чем плачет. А еще рисует, поёт, танцует, громко болтает с подружками — секретничать еще не научилась, — получает оценки, отличные и не очень. Чем больше он смотрит, тем больше узнаёт. Если она в раздумьях, то поджимает губы. В спокойствии бормочет мысли вслух, в волнении дергает ногой, в радости… Радуется так, что знает вся округа. Мицури совсем не похожа на принцессу. Она лишь школьница, обратившая на него внимание, странная и забавная. Симпатичная, если быть честным. Само собой это напоминает сказку. Игуро, школьнику и не-рыцарю в отставке, пора сделать свой ход.

——————

Певица с радио напевает милые глупости, в интерьере нет острых предметов, а взрослые ведут себя как дети — как-никак, котокафе. Мицури — довольная, будто светящаяся — уплетает сладости, и местные усатые-полосатые не стесняются выражать свою симпатию. Хотелось бы так уметь. Он чуть не свалился от волнения, когда приглашал её сюда. — Как вкусно! — все здесь сладкое и приторное, посыпанное сахарной пудрой, и Игуро молча косится на свой крепкий кофе. Может, правда вкусно. Он ведь не знаток. — Вот, попробуй! — настаивает Мицури. Игуро сдается. Округляя глаза, смотрит на протянутый эклер в её руках — близко. Осторожно наклоняется. Откусывает кусочек. — Вкусно, — говорит он Мицури, затаившей дыхание. Она улыбается.

——————

Мицури всегда цветёт: улыбчива, скромна, добра, а вот счастлива... не всегда. В один из таких дней она сидит на полу, опершись о стену, и смотрит в потолок. Затейливо вертит ножницы в руках: Обанай сам научил. Раз, два, три, — поворот. Загнуть мизинец. Раз, два, — сдуть чёлку со лба, — три. Поворот. Раз, — подбросить, — два, поворот, — три. И раз, и два, и три, — когда уже решится? Локоны стекают до поясницы, мягкие и волнистые, такие неземные. Как у мифической красавицы. — Не надо, — просит Обанай. — Не режь. Как ни странно, Мицури слушается. Не спорит и не плачет, а клонит голову в слабой улыбке. Обанай меняется в лице. Хорошо, не видно под маской: он носит её как аксессуар. Нет, как защиту. Когда Канроджи-сан, её мама, в дорогу вручает Игуро небольшой пирог, он почему-то теряется, не смеет перечить. У неё слишком теплые руки и чересчур ласковый взгляд. “Покушай хорошо, Игуро-кун!” Никому нельзя признаться, но пирог до дома он так и не доносит. Потому что голодный, слона бы съел. Точно не из-за старушки. А Мицури всё же красавица. Даже ножницы — веер в её руках. Жаль, она не знает. Что он ей не сказал. Назавтра её волосы будут скрыты капюшоном, а пышные косы сменит тугой пучок. Они не поговорят об этом.

——————

Игуро идет по коридору и вдруг застывает. Похоже, в проеме мелькнула Мицури? Наверное, опять кажется. Нет, надо проверить. В кабинете тихо. Постучать? — В самом деле, Мицури! Сколько можно! Соберись! — Не могу! — знакомый голос. Вот теперь интересно. И совсем не тихо. Наоборот. — Ладно, давай еще раз. Я — это ты, ты — это он. — Да, Мицури-кун. — Обанаю мерещится чей-то глубокий вздох. — Уже лучше. Заново. — Приве-е-ет! Все по-старому? — Привет, все хорошо, — пауза. Долгая пауза. — Ну ты чего молчишь? — А что..? — Да все и так ясно по лицу! Взглянет — и сразу: "Ах, да, надо пригласить на танцы, как я мог забыть!" — Шинобу... Эта Шинобу громко топает в возмущении. — А если не поймёт, значит совсем остолоп. — Обанай на миг задумался, кто же жертва девчоночьих планов. Бедный малый. — Так и говори, Мицури, не стесняйся: "Тебе, Игуро, для чего глаза нужны? Раз красивые, так и смотреть не надо?" Вот, заодно и комплимент. — Шинобу, Шинобу, пожалуйста... Шаги становятся все громче. Обанай тихо радуется, что ускользать умеет быстро и легко. Было бы неловко... На следующей перемене он пересекается с Мицури в компании подруги и решает идти на абордаж. Вид, с которым знающе подмигивает невыносимая Шинобу, заставляет запнуться на первом же слове. Какой ужас.

——————

Таким чудесным образом, почти что добровольно, Игуро находит себя здесь, в пустом концертном зале, рядом с Мицури. Они репетируют. Ну, как. Партнерша порхает, а он сам еле переставляет ноги. Скользить легко, лучше всего получается вращаться. Но это совместить — выше любых сил. Непонятная злоба поднимается внутри. За ней чувство вины, так, вдогонку. Ласковые руки сжимают его плечо. — Постой. Давай попробуем снова. Только не спеши, ладно? Обанай выдыхает. Раз, два, три, — поворот. Раз, два — Мицури задерживается лишь на миг, долю секунды, — Обанай вытягивается вместе с ней, — чтобы тут же продолжить движение. Три. Раз,— она шагает уверенно и плавно, — два, — музыка качается, как по волнам, — три, — он позволяет ей вести. Раз, два, три. Два — два — три. Три, два, три, четыре, два три... В какой-то момент Игуро просто перестаёт считать. Исчезают надоедливые цифры, дряхлый паркет, утреннее беспокойство, планы на вечер, оценки, глухое пространство зала. В голове ни одной мысли. Есть одна лишь музыка, этот бесконечный вальс, а в ней — Мицури. Знаете, ведь были люди, которые умерли из-за танцевальной лихорадки. Кажется, и правда можно заболеть. Волшебная музыка обрывается. Хорошего понемногу — так говорила мать? Это были только квадраты, впереди ещё поклоны, поддержки и элементы, названия которых никогда не запомнить. А Мицури всё улыбается. Каждый раз по-новому.

——————

Иногда Мицури светится настолько, что согревает всё вокруг. Внезапное желание улыбаться вместе с ней приводит Обаная в ужас. В одно роковое утро... да, что там. Самым обычным утром он оставляет маску дома. И жалеет, что не поступил так раньше. На школьном балу гордый Обанай с партнершей, воздушной и с роскошной причёской, выглядят и танцуют чудесно. Зрители не могут отвести глаз, — так потом кто-то скажет. Вблизи разливается музыка, гремят аплодисменты, стучат каблуки, а Игуро видит только Мицури: окрыленную, счастливую, упорную. И если судьба подстроила этот момент, он готов сказать ей спасибо.

——————

Мицури всегда говорит, что думает, если ей комфортно. С Обанаем она болтает без передышки — вскриками, спокойными словами, шепотом, жестами, взглядом. Он, что удивительно, совсем не устает. Иногда они просто молчат. Сейчас, например. Смотреть, как мягкий ветер покачивает ветви сакуры, приятно. Смотреть, как любуется этим Мицури, — вдвойне. Она подросла и теперь выше него. И все красивее. Умиротворенный, Обанай делает глоток взятого с собой чая. — Скажи, Игуро-кун, когда мы вырастем, ты женишься на мне? Ох. Кашляя, он думает, что не только подавился, но и вот-вот задохнется — «ой, мне так жаль, прости, прости!» — и в смерти будет винить себя одного. Но, не в этот раз. Он успокаивается, и нервно-виноватая Мицури перестает извиняться. Они смотрят на сакуру. Облако нежно-розовых лепестков играет в воздухе, подчиняясь какой-то неведомой, старинной мелодии; кажется, он может услышать её отголоски — или это все в его голове? Не отводя взгляда от дерева, он наконец произносит: — Конечно.