На струнах наших душ

Дождь барабанит по крыше школы, стекая на подоконники. Всё такое серое, мокрое и туманное. И ощущения такие же — смазанные, мутные. Кажется, словно пространство облили густым сиропом, и всё происходит так медленно и тягуче. Сигма не отвечает, когда преподаватель вызывает его к доске. Не поднимает глаз, даже позы не меняет, продолжая смотреть куда-то в пустоту, отчего по коже бегут мурашки. Но никто его так и не одёргивает вновь, в конце концов призывая к ответу на домашнюю работу другого человека. Все знают, что сейчас не стоит трогать Сигму. Потому что недавно произошёл несчастный случай, напрямую касающийся этого тихого длинноволосого паренька с крашеными волосами и изящными серёжками. Сейчас он выглядел неопрятно, а серьги и вовсе снял. Больше он не разговаривал, иногда случайно одаривая взглядом безжизненных глаз случайного ученика или учителя. Никто не имел права говорить о случившемся. И тем более — напоминать об этом Сигме. Вся школа была безмолвна, затаив дыхание, переговариваясь о подробностях трагедии за пределами её стен. Но в их школе появился новый преподаватель. И она не знала о произошедшем. Ровно как и не знала, что не стоит трогать парня, сидящего в самом дальнем углу класса и смотрящим в окно на протяжении всего урока. — Сыромятников! Почему вы не в форме, ещё и выглядите словно с помойки? Это неприемлемо в нашей школе. А где ваш сосед по парте, неужели сбежал от такого грязнули подальше? Весь класс замер, словно им сообщили о мине, заложенной в их классе. Сигма игнорировал слова учителя, даже не повернув головы в сторону говорившей. — Молодой человек, сейчас же ответьте на мой вопрос! С кем вы вообще сидите?! Когда серые глаза обратились на преподавателя, класс встрепенулся, чтобы вновь втянуть головы в плечи. Двухцветный не реагировал ни на что недели две, и если сейчас он это сделал, то дело идёт к скандалу. — Дазай Осаму. Я сижу с Дазаем Осаму. В тишине даже столь негромкий голос показался криком. Женщина приподняла очки на переносицу, подозрительно покосившись на список. — Я не вижу тут такого. Сигма поднялся с места. Никто ему вновь ничего не сказал. Все безмолвно наблюдали за разворачивавшимся событием, жадно впитывая эту картину. Серые глаза были всё такими же бесконечно пустыми и безжизненными, и преподавательница слишком опешила, чтобы успеть одёрнуть наглого ученика. — Дазай Осаму умер две недели назад. Вы бы знали это, будьте вы менее нарциссичной. Грязные волосы спадали с хрупких мальчишеских плеч, где-то в классе раздался тревожный вздох. Кто-то и вовсе прижимал ладони к глазам, стараясь не заплакать. — Вы не имеете права говорить об Осаму. Не имеете права обвинять меня в том, как я выгляжу. Если я убью самого дорогого вам человека, что вы почувствуете? Учительница совсем растерялась, и попыталась взять себя в руки. — Сядьте на место, Сыромятников, сейчас же! Парень, вместо того чтобы выполнить сказанное, толкнул ногой преподавательский стол, который на мгновение задержался в качке, после чего рухнул прямо на женщину за ним. Этот стол всегда был плохо закреплён, давно уже пора его менять. Раздался тихий хруст кости. Сигма безучастно рассматривает результат своих действий, думая лишь об Осаму. Его тёплых руках и улыбчивых карих глазах, в уголках которых даже собрались лёгкие морщинки, так часто он использовал мышцы лица. Как-то раз он так сильно качнулся на стуле, что начал падать, зацепился за парту и та упала прямо на него. Сломал ребро, пришлось поправляться месяца два. И Сыромятников навещал его каждый день, принося свежие полевые цветы. А тот благодарно улыбался и обнимал его крепко-крепко, отчего в животе порхали бабочки. Кто-то из учеников выбежал из кабинета, намереваясь привести медсестру, а кто-то рвано дышал, испытывая приступ паники. Сигма даже не сдвинулся с места, ни помогая, ни мешая. И когда его привели к директору, он снова играл в молчанку, не поднимая глаз. А ведь Дазай обещал ему, что они умрут вместе. Держась за руки, плечом к плечу, встречая прощальный рассвет, не отрывая друг от друга взгляда. Хотели, чтобы в момент, когда станет невыносимо продолжать жить, совершить двойной суицид. Но теперь Осаму погиб. Умер в результате глупейшей случайности. Прямо на глазах Сигмы. Вот он стоит перед ним, смеётся, махая бинтованной рукой, но стоит на мгновение отвернуться, и переведя взгляд уже видишь, как со скрипом тяжёлая балка обрушивается прямо на каштановую макушку, мгновенно превращая её в кровавое месиво, пробивая череп и не давая и малейшей возможности на дальнейшее выживание. Случайность, которую невозможно предугадать. Ужасная и бессмысленная смерть. В коридоре раздаются истошные крики и визги, и Сигму оглушает один из них, самый громкий и истошный. Всё гудит, перед глазами всё расплывается от слёз и картины окровавленного лица. И только спустя с десяток секунд длинноволосый понимает, что это ему принадлежит оглушающий крик, больше похожий на гортанный истерический хрип дикого животного. Парень не может подняться и бьётся в истерике, пока кто-то пытается помочь пострадавшему, а прибежавшие невесть откуда преподаватели — помочь главному свидетелю. Сигма больше не может спать. Он просыпается от поверхностного сна, задыхаясь от кошмаров и мелко-мелко дрожит, молясь небесам, чтобы он умер. А утром, от недостатка сна и травматичного опыта он чувствует себя ходячим мертвецом, который слышит всё словно сквозь толщу воды. Он не моется, не думает над выбором одежды, и делает обычные механические вещи, притворяясь, что если он придёт в школу, то Осаму плюхнется с ним рядом, спросит чего он такой хмурый и лучезарно улыбнётся. Дазай поклялся, что они умрут вместе. Поклялся, что они будут вместе до конца. И позволил себе умереть. Не спасся, а мог ли вообще? Что, если бы он не стоял там? А если бы там был Сигма? Чувствовал бы шатен тоже самое, убивался, не спал бы ночами? Выглядел бы также ужасно? Нет, он всегда выглядит очаровательно, даже когда не причёсывается. В этом его главный шарм. Всё было бы иначе. Лучше бы тогда умер он, Сигма. Если уж не сдерживать обещание, то не его Осаму, который достоин был жить намного больше. Он желал смерти, но был самым прекрасным человеком в жизни длинноволосого. Его единственный друг, самая первая и сильная влюблённость и важнейший человек в его жизни. Они поклялись друг другу, держась мизинчиками, что закончат школу и пойдут в универ, будут подрабатывать в разные дни, делить квартиру и доход. Было столько планов, желаний и радости, у них весь мир был словно на ладони… Но больше нет никаких «мы». Только пустота на месте самого светлого человека в этом грёбаном мире. Есть только бессонные ночи, панические атаки и жуткие кошмары, преследующие по ночам. Остался лишь унылый дождь, смывающий следы ботинок Осаму где-то на той самой заброшенной стройке, где они с ним лазали ночью. Обещания в этом мире не значат ничего.